Склонившись к смоковнице, он протягивает руку в каком-то исконном, неосознанном желании погладить ее — да, побег жив. Может быть, он ошибается и все не так черно и безутешно? Потому что побег жив, у него даже есть ответвления длиной в два-три сантиметра… Оглядываясь, Сивриев далеко, метрах в тридцати, видит и другой такой же кустик.
Дорого стоят югненским кооператорам эти живые мощи, слишком дорого, думает Главный.
— Сивриев! Эй, Сивриев!..
В село идут пешком. Главный спрашивает, какую площадь занимают террасы.
— Четыреста декаров смоковниц да яблонь и слив столько же.
— Наверно, тебя похвалили за них?
— Ага, похвалили. Первые мы в округе оказались.
И вдохновенно рассказывает о том времени, когда он, будучи уже председателем, месяцами копал здесь землю наравне с молодыми, как вечером все строем возвращались в Югне, хоть усталые, но обязательно с песней. А однажды ранним утром на этом вот холме, где они сейчас побывали, смотрят — висит между двумя дикими грушами плакат: «Мы строим террасы — террасы строят нас!»
Сивриев слушал его словно в полусне. Так кто же, в самом деле, старше? Шестидесятилетний дядька, грузный, но полный сил и энергии, восторженно повествующий о труднейшем периоде обновления болгарского села? Или он, Сивриев, со старческими своими, угрюмыми мыслями, превративший обычные, будничные заботы в цель и смысл жизни?
На площади расстаются. Бай Тишо поворачивает к дому, а Тодор Сивриев по пути к себе на квартиру встречает Нено.
— Опять кое-кто тобой недоволен, — сообщает тот.
— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — отвечает Сивриев небрежно.
Он ждет разъяснений — кто на него жалуется, но, поскольку партсекретарь молчит, добавляет, что лягают начальство чаще всего специалисты, бригадиры и учетчики. И признает, что всегда строго спрашивал с сельских чиновников.
— Нет, на этот раз не чиновники недовольны. Пастухи в Моравке, пастухи югненских стад, которые мы весной погнали в горы по твоему настоянию. У меня целая делегация была во главе с Мироном. Как видишь, все камни — в твою сторону, — заключает Нено и наконец-то улыбается — белозубой своей, вежливой улыбкой.
Некоторое время они идут молча, затем партсекретарь спрашивает, был ли Сивриев на участке, где намечено построить теплицы.
— Да.
— Ну?
— Ничего не выйдет из этой вашей «термы».
— А бай Тишо?
— Уперся, как осел на мосту.
Останавливаются около ресторана.
— Зайдем? По рюмочке.
— Можно, — соглашается Главный и первым толкает стеклянную дверь.
Двое официантов тут же выносят стол и застилают его снежно-белой скатертью.
— Вот та-а-ак! — довольно говорит Нено, потирая руки. — Войдешь сюда — и тонус твой вдруг… А посмотри, вон и твой хозяин, видишь? Вон в уголке. Готов, тепленький уже. Но не так, как я однажды его видел… Было это лет пять назад. Сидим мы в клубе на собрании — долго сидим, всем уже осточертели ненужные речи, и в последних рядах люди, кажется, спали. Где-то часов в одиннадцать, а может, и позднее, хлопнула дверь, и наш дед Драган, в сдвинутой на затылок меховой шапке, изря-я-ядно выпивший, заходит в зал. Поморгав пьяными глазками, сует два лева тому, кто сидит ближе всех, и говорит: «Еще одну — и ко-не-ец, ухожу. Ухожу! Давай-ка на посошок!» И ты знаешь, сон у людей как рукой сняло!
— Верно, так оно и было, — поддакивают из-за соседнего стола. — И после, Нено, помнишь, чуть кто вставал выступать да слишком задерживался, ему начинали подсказывать: «Давай на посошок! Давай-ка на посошок!»
Между тем герой этих воспоминаний, чуть пошатываясь, приближается к ним, обходя столики.
— Приготовься выслушать эпопею о Югне, — предупреждает Нено. — Если он еще не успел рассказать. От царя Гороха до наших дней… — И деду: — Ну, садись, садись, пожалуйста!
— Всех приветствую. А ты, Нено, перестань-ка насмехаться над дедом Драганом. Все я слышал. Со слухом у меня пока в порядке. Ну и что, что я выпил? Собрались добры молодцы — хлоп рюмку, хлоп вторую… Что еще нам, неумытым, остается!
— А ну выдай-ка притчу какую-нибудь.
— Рассказывай, рассказывай! — выкрикивают из-за соседних столиков.
