Он и Люка Ошевэ (по прозвищу Шкаб) считались друзьями и питали некую общую слабость к публичным проявлениям взаимного панибратства. Нарочитый акцент, с которым Мьюком задал вопрос, как и сам вопрос, являлись затёршейся уже хохмой, а среди молодёжи хохмой уже и легендарной. Вообще сказать, начальник экспедиции статский советник Мьюком не обладал затейливым юмором. Сознавая это, он не тщился поражать окружавшее его внимание всякий раз новым блеском приличествующей случаю остроумной фразы. Когда доводилось и было уместно пошутить, он, ориентируясь по смыслу, использовал поговорки одни и те же, немногие, расхожие и популярные, не брезгуя и бородатыми, разве что чуть-чуть, иногда, рискуя экспериментировать с интонациями. Легенда же к использованной им только что старинной – пятигодичной давности – хохме гласила: некогда где-то Шкаб выгребся из плотного метеоритного дождя, выгребся без единой дырочки и первым делом, когда его, мокрого и белого, вытянули за руки и за уши из переходника, потребовал – рому, и известный Ульке, потерявший некогда где-то с кончиком откушенного языка половину выговариваемых букв, с пониманием похлопав Шкаба по макушке, под общий облегчённый хохот осведомился: фак рому или брому? неоффёфлифо ты фак-то, перефольнофаффя, малфик?.. Никакого искусства, и никакой удачи, и никакой электроники ни одному космонавту не хватит вывести малый корабль из плотного дождя. Здесь в полной мере царит бог, но часть лавров бога, если он вдруг сыграл за, так или иначе достаётся пилоту, и тут уж хочешь не хочешь, а рождаются легенды…
– Дежурный! – сказал Мьюком. – Два обеда на мостик, пожалуйста. Товарищи мои коллеги! Прошу по назначенным постам! У товарища штурмана брейк.
Пространство вокруг штурманского поста очистилось. Спецы отталкивались от «капюшона», от приборных стоек, друг от друга, отлетали прочь; в рубке царил рабочий полумрак, и люди словно растворялись. Два десятка человек в плотно упакованном аппаратурой помещении – и вдруг как их не было. На виду, освещённый монитором, остался только штурман-два Френч Мучась, самый молчаливый космач в Космосе, его пост был в спарке с постом Шкаба и отстоял, как и обозначалось уже, на метр. Да сам Мьюком остался сидеть на подлокотнике, придерживаясь небрежно за какой-то хлястик.
– Слушай, Пол, ну откуда в рубке столько пыли? Нигде такого не припомню… может, хоть одного стюарда разбудить, а? – сказал Ошевэ, когда ему надоело молчание.
– Вляпались мы, Шкаб, старина, прав ты, – сказал Мьюком очень тихо, так, чтобы только Ошевэ его расслышал. – Голый-босый в Космосе – что ему делать? То есть нам?
– Я не эконом, – чуть ли не огрызнулся Шкаб. – Ты знал моё мнение: скупой платит дважды, пока толстый проголодается, худой умрёт. Если наш возлюбленный Император и жаден и беден одновременно, то какое отношение имеет это к моей любезной, привычной мне, невообразимо драгоценной заднице? Ясное дело, радоваться я отказываюсь. Более того, я зол. На тебя, серьёз Мьюком, я зол в особенности. Таким образом, капитан, не задавайте мне идиотских вопросов не по службе.
– Не хер было – тебе лично – строить из себя героя. Никто не настаивал на твоём участии, – сказал Мьюком. – А Кафу вообще был резко против. Он так любил тебя.
– Кафу! – сказал Шкаб с пренебрежением. – Кафу меня уговаривал остаться, будто ты не знаешь. Я согласился из-за тебя, – сказал Шкаб, через плечо глянув капитану в подбородок. – Хоть ты и не настаивал. А вот ты, Туман, согласился из-за того, что ты уже старый хрен и тебе не хватало алмазов с неба. Жирняга Вовян Кафу, значит, может быть губернатором после самого Преторниана Паксюаткина, а ты, понимаешь ли, нет? – рассуждал ты. Я не отрицаю определённой справедливости рассуждения, заметь. Но вот теперь твоё губернаторство, Туман, – любуйся… а вот и мой паёк. Спасибо, голуба моя Мегин.
Сгорбившийся Мьюком подождал, пока подвахтенный Мегин освободит руки от упаковок и сгинет прочь. Но заговорил Шкаб.
– Не нужно задавать мне идиотские вопросы,– совсем тихо сказал он, зверски наддирая обёртку стандарта.– Кроме того, чего уж там! Мне моя предполагаемая должность в твоём предполагаемом губернаторстве тоже была – солнышко. Если честно. Хотя, повторяю, отправлять такую дурищу, как «Сердечник», к Новой земле без поддержки транспортом амбаркации… смертельное идиотство. Преступное идиотство. Которому нет оправданий. (…)[9], со своей Дистанцией, Император… Слава Императору! Вообще не понимаю, почему мы называемся «Сердечник», а не «Союз-1»!.. Я надеюсь, как и ты, только, что у Марты всё в порядке, просто типа там перепились и забыли встретить… – Он зло фыркнул в ложку. – Вариант Доктора помнишь, Пол? А? Задница гола – но голова цела.
Мьюком взял из воздуха упаковку с едой и тоже надорвал. Аккуратно, по шву.
– Ты, значит, вот к чему уже готов, серьёз… Н-ну, видно будет. – Он помолчал. – Так сбросим «зеркало» или нет? – спросил, зачёрпывая ложечкой кашу.
