— До семидесятых мы уже дошли, — ответил Гаустин. — Там как-то радужнее, ярче, у тебя уже имеется опыт. Правда, клиника покажется тебе игрушкой по сравнению с городом. Там люди будут проводить круглые сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году. Они станут общаться, участвовать в разных событиях. Мы не знаем, как пойдет. Дальше — район шестидесятых, вот там ты развернешься. Можем растянуть шестьдесят восьмой на два-три года, если настаиваешь, — засмеялся он. — Некоторые годы тянутся гораздо дольше. Доберемся и до пятидесятых. Вот здесь особенно важно, какую сторону истории ты принимаешь. Хотя, надо сказать, эти годы были аскетичными для всех.
— А как поступим с сороковыми? — спросил я. — С войной?
Гаустин подошел к окну, постоял молча и сказал:
— Не знаю, правда не знаю.
О том, что он чего-то не знает, Гаустин говорил примерно раз в сто лет. Гаустин знал все. Или, по крайней мере, никогда не признавался в обратном.
Тогда, в послеполуденное время 1968-го или 2020 года — впрочем, никакой разницы, — Гаустин набросал план того, чему предстояло произойти. Выглядел этот план довольно логично и в то же время был лишен всяческой логики. Невинно и вместе с тем опасно. Опасность исходила от так называемого исторического порядка…
Он положил перед собой блокнот на спирали и увлеченно принялся рисовать планы городов и государств, записывать их названия, годы и хронотопы. Дымился «Житан», иногда Гаустин прикуривал сигарету, забыв погасить предыдущую. Глаза у меня слезились от дыма — я абсолютно убежден, что именно от дыма. Над будущим или прошлым, все равно, как мы его назовем, над тем, что рисовал Гаустин, угрожающе сгущались серые тучи. Конечно, это всего лишь метафора, подумал я тогда, пытаясь отогнать предчувствие…
Зачем ему был нужен этот эксперимент, почему он хотел расширить поле прошлого? Он добился того, что другим даже и не снилось. Одним из первых ввел понятие «лечение прошлым». В разных странах повсеместно открывались центры, которые использовали его опыт. Гериатрические клиники наперебой старались связаться с ним, заполучить его в консультанты, работать вместе. Он никогда ни в чем не участвовал лично, в основном посылал меня, чтобы я передал его отказ, всегда очень любезный, но категоричный. И хотя Гаустин чуждался публичности и отказывался давать интервью, его имя всегда упоминалось с уважением и трепетом, так обычно говорят о гении и эксцентричной личности, увидеться с которой удавалось очень немногим, что лишь упрочивало его статус легенды.
Я назвал его Одиноким бегуном на длинные дистанции. В свое время все зачитывались одноименной сердитой книгой английского писателя Силлитоу. Признаться, я так и не прочитал ее, но название врезалось в память. В последнее время я помню больше заглавий книг, которые не читал, чем тех, что успел прочесть. Я не считаю это недостатком, воспринимаю как что-то неслучившееся.
Он действительно был бегуном на длинные дистанции — здоровый, крепкий, бывший спортсмен, о чем тело, похоже, отказывалось забывать. Живой, любопытный, болезнь как будто съела последние тридцать-сорок лет его жизни, но иногда он удивлял нас внезапными воспоминаниями. Лекарства должны были замедлить процесс, мы пытались вернуть ему время, которое он помнил. (Мы четко понимали, что вылечить его невозможно, но человек имеет право быть счастливым и в болезни, как любил повторять Гаустин.) Это была битва за прошлое, за каждое воспоминание.
Вероятнее всего, спустя два-три года силы покинут Бегуна, память мускулов ослабеет, щелочка, через которую просачивалось время воспоминаний, еще больше сузится или исчезнет совсем. Но сейчас он все еще был в форме, даже в подозрительно хорошей форме. Жил у нас в поселении больных Альцгеймером, в районе семидесятых, и чувствовал себя счастливым. Мы с Гаустином шутили, что Бегун зачислен в полк семьдесят девятого.
Каждый день он ходил в небольшую библиотеку, чтобы прочитать свежий номер газеты 1979 года. У нас была целая подшивка этой газеты, и мы ежедневно пускали в употребление очередной номер. Только прогноз погоды не всегда совпадал, но метеорологам и без того нельзя верить, так что это никого не смущало. Бегун много читал и всегда принимал все близко к сердцу. Его волновало каждое событие. Он был меломаном, до сих пор не мог пережить распад The Beatles и неизменно оставался на стороне Леннона. Его интересовало все: падение режима Пол Пота, первое посещение папой римским Иоанном Павлом Вторым Мексики. Январь семьдесят девятого начался благополучно. Потом некоторое время Бегун выглядел угрюмым, ходил как в воду опущенный — так его расстроило сообщение о нарушении Китаем границ Вьетнама. Он радовался как ребенок первому снимку кольца Юпитера, которую сделал «Вояджер». Ему хотелось поговорить с нами о том кольце, почему он такого цвета. А вдруг там случайно обнаружат какие-то формы жизни… Я пытался разделить его ожидания и предвкушение чуда, как сказал бы Гаустин, и испытать такое же волнение.
