Интересно, может ли прошлое разлагаться, или, подобно полиэтиленовым пакетам, оно остается практически нетронутым и постепенно отравляет все вокруг? Не пора ли открыть фабрики для переработки прошлого? И можно ли из прошлого сделать что-то, кроме прошлого? Способно ли оно превратиться в какое-то будущее, пусть даже и уже бывшее в употреблении? Вот вопросы, которые не перестают меня занимать.
Природа полностью уничтожает прошедшее время или перерабатывает его, как деревья — углекислый газ. Тридцатилетняя война не коснулась ледников на Северном полюсе. Но ими все было подробно записано, запечатано во льду и вечной мерзлоте. Таяние обнажает труп мамонта прошлого, и он выходит на поверхность. Времена и эпохи непременно, смешаются. Где-то в Сибири уже начали прорастать семена, пролежавшие в вечной мерзлоте тридцать тысяч лет. Земля рано или поздно откроет свои архивы, только не ясно, найдутся ли для этих архивов читатели.
С наступлением антропоцена черепаха, винная муха, гингко билоба и дождевой червь впервые почувствовали, что в человеческом времени что-то изменилось. Мы — тот самый мировой апокалипсис и наш личный апокалипсис тоже. Какая ирония: антропоцен, первая эра, названная в честь человека, вероятнее всего, окажется для него и последней.
Гаустин начал меняться. Прошлое для него превратилось в белого кита, и он его преследовал со страстью капитана Ахава. Шаг за шагом рушились какие-то принципы, преграды, которые могли помешать великому свершению. Но все же нельзя отрицать двух вещей. Во-первых, Гаустин осознавал это и пытался преодолеть. А во-вторых, он следовал не какой-то непомерной амбиции, а несколько старомодной и романтической идее (если революцию можно назвать старомодной и романтической) повернуть время вспять, отыскать слабое место и с его помощью «приручить» прошлое — именно это слово он использовал.
После первой встречи и своего исчезновения в 1939 году (согласно его собственному летоисчислению) Гаустин специализировался по психиатрии и расстройствам памяти, словно для того, чтобы усовершенствовать собственную навязчивую идею. Действительно, нынешний Гаустин выглядел совершенно нормальным. Только иногда во взгляде, в случайно оброненных фразах или непроизвольных жестах мелькало что-то из другого времени. Однако мне показалось, что в последние месяцы ему все чаще удавалось преодолеть это, как и взять верх над наукой, которой он огородился, чтобы обезопасить себя. Я видел, как он сопротивляется, как изо всех сил пытается (хотя и с большим трудом) сохранять спокойствие человека, живущего здесь и сейчас, делать вид что прошлое — всего лишь проект, вид реминисцентной терапии, которую он довел до непредсказуемых высот.
Пару раз я попытался напомнить ему о нашей первой студенческой встрече у моря, а также о письме накануне первого сентября 1939 года, но Гаустин менялся в лице и торопился сменить тему. Создавалось впечатление, что тогда я встречался с кем-то другим или что у него случилась временная потеря рассудка, которую он сумел преодолеть, но ему было неприятно об этом вспоминать. Я попытался представить, как он просыпается утром, сотканный из множества времен, и еще в постели, до того, как выпить кофе, пытается настроить нынешний мир и себя в нем: год такой-то, место такое-то, я психотерапевт, специалист по расстройствам памяти, работаю в клиниках, где лечат прошлым, которые я сам создал, сегодня суббота, надо не забыть и год…
Любая обсессия превращает нас в чудовищ, так что Гаустин был чудовищем, может не самым страшным, но все-таки чудовищем. Ему уже не хватало клиники, где лечат прошлым, со всеми ее комнатами и этажами, ему не хватало селений разных периодов, которые непрерывно разрастались и множились. Я представил, как в один прекрасный день целые города сменят свой календарь и вернутся на несколько десятилетий назад. А что, если это захочет сделать целое государство? А несколько государств? Я записал эти мысли в блокнот и сказал себе, что из этого может получиться по крайней мере небольшой роман.
В чем же дело? Что носилось в воздухе? Жажда раздоров, придирчивость и раздражительность, возмутительная нетерпимость. Какая-то общая склонность к ядовитым пререканиям, к вспышкам ярости, даже дракам. Ожесточенные споры, крикливые перебранки вспыхивали каждый день между отдельными людьми и целыми группами…[7]
