Сталина «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» окончательно распахнули створы шлюзов ежовского террора. Его волна покатила по всей стране, смывая и поглощая миллионы человеческих судеб. В начале 1938 года потребовалось вновь «подкрепить» её. Тогда-то и был проведен уже «отработанный» процесс над Бухариным, Рыковым и другими, который в том числе был призван «подтвердить» необходимость непрекращаю- щихся репрессий.
Но это предположение. А вот то, что достоверно, — скорая и жестокая расправа с семьей Рыкова, его женой Ниной Семеновной и их двадцатилетней дочерью. Как, впрочем, и с семьями многих других большевиков…
Уже говорилось, что Нина Семеновна была большевичкой с 1903 года, ещё в дореволюционные годы её хорошо знали Ленин и Крупская. В начале 20-х годов она участвовала в организации первых домов отдыха для трудящихся, позже заведовала райздравотделом в Москве. К середине 30-х годов она наконец-то получила врачебный диплом, за которым в юности отправилась в Берн. Ей поручили руководить Управлением охраны здоровья детей и подростков Наркомздрава РСФСР. Арест мужа застал её тяжело больной. Едва поднявшись на ноги, Нина Семеновна вышла на работу и вскоре предстала перед партийным собранием как жена арестованного «лидера правых». Несмотря на все внешние нажимы, коммунисты признали её жизненный путь безупречным и, как пишется в протоколах, ограничились обсуждением.
Но расправа близилась. И так случилось, что её и Пятницкого арестовали почти одновременно. Нет, не потому, что они когда-то были вместе. Но возможно, и не случайно. 24 июня 1937 года этот замечательный большевик смело выступил на пленуме ЦК партии против инспирированного Сталиным предложения Ежова окончательно расправиться с Бухариным и Рыковым. Две недели спустя он был арестован. Можно предположить, что одновременно были приняты и другие зловещие решения. Во всяком случае, именно в это время настал черед и Нины Семеновны. Она погибла, очевидно, в тюрьме в 1944 году. Во всяком случае, такая дата значится в справке о её реабилитации. Но её арестом расправа с семьей Рыкова не кончилась.
— Меня фактически выслали из Москвы, — рассказывает Наталия Алексеевна. — Недолго проработала в Томске, а в начале 1938 года, в канун «судебного процесса» над отцом, оказалась в тюрьме, может, именно в той, где когда-то находился и он, перед отправкой в 1915 году в нарымскую ссылку. Но мои маршруты оказались иными: тюрьмы, лагеря, бессрочная ссылка…
Она осторожно извлекает из папки ветхие бланки документов:
— Отец до революции семнадцать лет был «беспаспортным», вёл жизнь профессионального революционера. А мне довелось жить без паспорта восемнадцать лет. Главным образом вот по этим бумажкам… Их давали после лагерей при выходе в ссылку. У мамы, наверно, и таких не было…
И добавляет:
— Недавнее решение Комиссии Политбюро ЦК КПСС о посмертном восстановлении в рядах партии отца я связываю и со светлой памятью моей матери — Нины Семеновны, такой же честной большевички.
О себе Наталия Алексеевна сказала скупо: «Довелось жить без паспорта восемнадцать лет». Она попала в тюремную камеру, когда ей шел 22-й год, была реабилитирована в 1956 году, незадолго до своего 40-летия. Как говорится, лучшая пора жизни… Сначала её держали в томской тюрьме, потом — в московских тюрьмах: внутренней ГУГБ НКВД129, спецкорпусе Бутырок. В 1939 году Наташе Рыковой объявили, что она приговорена к 8 годам исправительно-трудовых лагерей с использованием только на общих (то есть требующих физического труда) работах. Этапы из Москвы на Печору, а через несколько лет — на Воркуту. В 1946 году — второй приговор: 5 лет ссылки, затем, в 1950 году, — третий: бессрочная ссылка[54].
Начало этого наполненного подлинным драматизмом, физическими и моральными страданиями пути по жестокой воле карателей обозначено днями конца жизненного пути Алексея Ивановича Рыкова. Вслед за завершением «судебной» расправы 2—12 марта 1938 года на последних полосах газет появилось под безликим заголовком «Хроника» сообщение: «Вчера, 15 марта 1938 года, приведен в исполнение приговор о расстреле…» Далее следовал перечень восемнадцати приговоренных, открывавшийся фамилиями Бухарина и Рыкова.
Процесс по делу антисоветского «правотроцкистского блока» недаром целый год «вызревал» в недрах зловещего ежовского ведомства, курируемого непосредственно Сталиным. Он был настолько ловко заранее отрепетирован, что стал единственным среди политических процессов тех лет, полный текст стенографического отчета которого был опубликован в виде специальной увесистой (в 708 страниц) книги. Вопреки замыслу издателей она стала одним из страшных документов сталинщины, её преступлений, в том числе такого надругательства и насилия над личностью, которые способны трансформировать её и подчинить чужой воле.
