А сущность её — в односторонности, видении всех многообразных и противоречивых событий только в одном ракурсе и вольном или невольном «подчинении» их лишь одной проблеме — истории установления и утверждения Советской власти. Бесспорно, это центральная проблема той эпохи. Однако абсолютизация и искусственное вычленение её привели к тому, что мы рассматриваем всю эту многогранную эпоху, сидя, образно говоря, лишь на одной стороне баррикад, а если и касаемся проблем «другой стороны», то видим их опять же с точки своего сидения. Да, баррикады были, но они не раз перестраивались, менялись группировки сил, на которые действовали многообразные факторы, видоизменяя ход событий, диктуя и навязывая свою волю и тем, кто сидел на «нашей стороне» баррикад.
Представляется, что пришла пора разработки действительно
Один из таких ракурсов может быть, по нашему мнению, определён на основе практически не применяемого в исторической литературе ленинского методологического положения о том, что эпоха 1917–1920 годов являлась для России эпохой гражданских войн, то есть наивысшего обострения борьбы общественных классов, в ходе которой решался с оружием в руках вопрос об экономических условиях их существования. Действительно, вся эта эпоха представляет собой серию, а лучше сказать, почти непрерывную цепь гражданских войн, в каждой их которых изменялась расстановка и соотношение социальных сил, цели, задачи и формы их борьбы, степень и методы иностранного вмешательства в схватку общественных классов, основной линией которой стало столкновение буржуазии и пролетариата.
Если рассматривать события именно так, то Февральская революция 1917 года предстает как реализация предсказанной большевиками неизбежности превращения империалистической войны в гражданскую. Эта гражданская война была непродолжительной и завершилась свержением самодержавия. Однако уже в ней был заложен зародыш будущих схваток, быстро вызревавший в непрестанных революционных кризисах лета и осени 1917 года. Таких кризисов, если их рассмотрение не ограничивать только политическими кризисами Временного правительства, было не три, а по крайней мере пять. Предпоследним из них стал корниловский мятеж, подведший страну к черте новой гражданской войны, являвшийся фактически попыткой буржуазии начать её, последним — общенациональный кризис осени 1917 года, на гребне которого победила пролетарская революция.
В ответ на это отброшенные от власти классы развязали сразу после Октября открытую гражданскую войну, которая в три-четыре месяца оказалась победной для Советов. Вместе с тем именно в то время началось прямое иностранное вмешательство во внутренние дела Советской страны. Вооружённая борьба внутренней контрреволюции превратилась в спутницу интервенции, без которой она была бы обречена на быстрое затухание.
Эта комбинация внешних и внутренних антисоветских сил определила затем новую, наиболее ожесточённую и длительную схватку, которую и принято выделять как период гражданской войны и интервенции. Здесь тоже были свои этапы и социальные перегруппировки, острейшие коллизии.
Понятно, что этот набросок гражданских войн 1917–1920 годов по необходимости не то что краток, а лишь обозначен. В представлении большинства современников они не отделялись одна от другой, были сплошной гражданской войной, тягчайшей порой без пауз и «передышек». Мы справедливо говорим, что революция — это праздник для угнетенных и эксплуатируемых. А для населения всей более чем 150-миллионной страны, социально многоликого и многонационального? «Не было времени на земле страшнее», — сказал о тех годах Иван Бунин, классик русской литературы. Максим Горький, который на рубеже столетий звал революционную бурю и даже заклинал, чтобы она грянула сильнее, ужаснулся, когда революция свершилась. Его потрясла, отметил Ромен Роллан, её неизбежная жестокость.
Да, эпоха гражданских войн оказалась ужасной во многих своих конкретных проявлениях, ожесточённости и жестокости, проявленных с
