«В это время зазвонил телефон ВЧ. На проводе был Кабул. В трубке раздался голос Б. Иванова, докладывавшего обстановку в Афганистане после ввода туда советских войск. Андропов напрягся, вслушиваясь в булькающие звуки, потом прервал доклад и закричал в трубку: “Борис Семенович! Скажи Кармалю, чтобы он выступил по телевидению с обращением к народу. Прошло уже несколько дней, а он молчит. Надо же показать людям, изложить программу. Скажи ему, чтобы не тянул. Окажи необходимую помощь в подготовке”»[1326].
Кремлевские руководители, включая Андропова, не хотели признавать и годы спустя, с кем они воюют в Афганистане. Как отмечал Леонид Шебаршин, «пропагандистские ярлыки мешают осознавать действительность, ограничивают анализ привычными и удобными рамками», и лишь «немногие мужественные люди на нашей стороне осмеливались утверждать, что наша армия и кабульское руководство ведут войну не против бандитов, а против афганцев-мусульман, против значительной части афганского народа»[1327].
А ведь в марте 1979 года Андропов и Громыко на заседании Политбюро говорили правильные слова о недопустимости вести войну против народа, стрелять в народ. Наверное, быстро все забыли — мимолетный приступ благоразумия. Ничего, это у государственных и партийных деятелей быстро проходит.
Афганская война выявила все пороки военного ведомства: «сокрытие правды высшими чинами армейского руководства было распространенным явлением». Как любил шутить Хрущев: «Вдохновеннее, чем рыбаки и охотники, врут только военные»[1328]. Направляемые наверх данные о потерях моджахедов были совершенно фантастические, а численность противостоящих советской армии группировок не уменьшалась и держалась на уровне 120–150 тысяч человек. «Оказалось, что использовалась своеобразная система подсчета потерь противника, основанная на расходе собственных боеприпасов»[1329]. Конечно, Андропов тоже получал по линии военной контрразведки данные о состоянии войск, их потерях и потерях противника. И открывалась картина, когда разница в цифрах потерь противника и по другим показателям у армейского командования и военной контрразведки была 10–12 раз[1330].
Интересно, открывал ли Андропов время от времени глаза министру обороны — своему «другу Диме». Даже если так, то это ничего не могло изменить. В войну влезли, причем плотно и надолго.
Афганистан нанес удар по здоровью Андропова. После поездки в Кабул Андропов тяжело заболел. Причину болезни так и не выяснили. Версии на этот счет сильно разнятся.
Решение Политбюро (П180/XII) о поездке Андропова в Кабул для встречи с партийными руководителями Афганистана было принято 24 января 1980 года. Было зафиксировано: «считать целесообразной поездку», а ее конкретные сроки «согласовать дополнительно». И в тот же день руководитель представительства КГБ в Кабуле Леонид Богданов получил из Москвы от Владимира Крючкова шифровку о предстоящем визите Андропова. Сроки указывались с 27 по 29 января. Богданову предписывалось обеспечить полную секретность пребывания Андропова и не оповещать заранее афганцев о его прибытии[1331]. Как пишет Богданов, Андропов вылетел из Москвы во второй половине дня 26 января в Ташкент, там заночевал и прилетел спецрейсом в Кабул 27 января около 11 утра и из аэропорта на бронированном «Мерседесе», ранее принадлежавшем Амину, отправился в город. На всех перекрестках были выставлены советские офицеры. Андропова в поездке сопровождал его помощник Лаптев и старший консультант Борис Иванов. Разумеется, в свите председателя КГБ был начальник его личной охраны и с ним с пяток охранников и, конечно, личный врач. Андропов разместился в квартире советского посла.
Встречи с афганскими руководителями Андропов проводил тут же — на территории посольства. Их привозили одного за другим. Вечером Андропов вышел на прогулку. Как вспоминал Богданов: «Была морозная, настоящая зимняя погода. Мы ходил по территории посольства, огороженной забором. Единственно проявляли осторожность, когда подходили к воротам, где были решетки. Слухи о том, что Андропова гримировали, изменяли внешность, о чем я слышал уже в Москве от некоторых военных, не соответствуют действительности. Никаких особых мер не предпринималось. Единственное, что могу сказать в этом смысле, — посольство он не покидал»[1332].
