Садовник, Роза, Розетта, кастелянша, караулили грядки с розовыми ландышами, ангел колокольни, привязанный к шпилю башни, звонил каждые полчаса в колокол, даже урагану Европа не удалось его отвязать, только жестяные петухи взлетели с насиженных мест, да несколько стреноженных на ночь мулов, сменив привычное, как у глухонемых, выражение морды, помчались подальше от горы, похожей на сахарную голову, и от горящего у ее подножья ребенка. Буря пыталась вырвать игру с маленькими лошадками у матери Жозефа, но та крепко прижала коробку к себе. Антиквар заторопился на встречу: в нашем деле нельзя забывать, что покупательница в старой блузке с черными кружевами и нелепой соломенной шляпе с рюшами может оказаться графиней. Когда антиквар узнал, что она хочет продать старинную игру, лицо его потухло. Он подождал, пока она развязала веревочки: положите сюда, сюда, вы не видите? не сюда, не на круглый столик, это же настоящий Людовик XVI. Однажды он, краснея и бормоча: «Какая…
— Увы, мадам, игра не имеет ни малейшей ценности, мне такие предлагают каждый день, и ваша, кстати, никакая не старинная.
— Но у меня есть картина, на которой мой прадедушка в нее играет.
О! скорее спрячьте, засуньте в шкаф его портрет, а иначе… о! он уже тут как тут, старый моравец с женой, крепкой крестьянкой, и сыном, моим будущим дедом, клавшим обшитый жемчугом воротник под Библию вместо глажки, и…
— Плевать мне на вашего прадедушку, взгляните на этикетку.
— Мы отдавали в починку. Мой сын…
— Простите, я очень занят. Самое большее — двадцать франков.
— Двадцать франков! разве это справедливая цена? а Жозеф так хотел надеть что-то новое на вечеринку в саду.
Виктор с деловым видом покусал карандаш.
— Бедный мой Жозеф, придется тебе опять надеть костюмчик с первого причастия.
— Но он же короткий, рукава — досюда, брюки — досюда, он с самого начала был мне маловат, его же еще Конрад носил.
— Но подумай о расходах, принеси костюмчик.
— Видишь, в самом деле слишком маленький.
— Посмотри, достаточно большой. Если переставить пуговицы, если отпустить брюки…
— Я одет по-дурацки, как клоун. Как убийца. — Иногда в деревне дым из труб или дым от костра, разожженного мальчиками-пастухами пах тем же, чем дым пожара, жареным кофе, горевшими простынями и могильными венками, дети стоят в октябрьском тумане, колокола звонят непривычно быстро — это Мартин чинит часы на колокольне. Три часа! Жозеф, собирайся, уже пора на вечеринку в саду, куда ты положишь липовый цвет?
— Дашь мне свою красивую холщовую сумку с цветами? Понимаешь, я не могу положить липу в простой бумажный пакет.
— Ты уверен, что ей нужна твоя липа? Странно, что в таком большом поместье… я знаю, что я там никогда не была!
— Еще побываешь, мама, клянусь, когда мы совершим… первые станут последними, и ты станешь королевой.
— А твоя Барбара?
— Никакая она не моя, эта Барбара.
