К: Это не холодность. У него просто не было какого-то органа. Он сам об этом очень переживал. Он говорил: “Какая-то глупость…” Помните, у Набокова есть такой рассказ – “Возвращение Чорба”, где у героя умерла жена, и от избытка чувств он заказывает проститутку, и его застают? Вот Березовский, наоборот, всегда понимал, как надо себя вести. У нас друг лежал в больнице в Израиле, и Боря был в Израиле. Приехал и говорит: “Поганое ощущение. Не зашел проведать. Ну, не смог, ну просто совсем не захотел”. Он не расстраивался от того, что друг болен, – он расстраивался, что не может от этого расстроиться.
А: Да, очень глубокая вещь. Хотя мне кажется, что в отношении мамы у него этого не было. Мама и Катя[177] – вот два человека, к которым у него было совсем другое эмоциональное отношение в те годы, когда я его знал… Но вы правы, он просто не умел испытывать страдание и оттого был счастливым человеком. Хотя в конце жизни это было уже далеко не так.
К: Тут есть обратная проблема. Все поводы для несчастья в таких людях прорывались в агрессию. Вместо того чтобы расстраиваться, он сердился. Так было все годы – и в 1990-х, и в 2000-х.
Но Березовский был вполне отходчив. Собственно говоря, никто из эпохи первичного накопления капитала так и не стал его полным, подлинным врагом. По сути, так и не получила продолжения история про покушение и попытки покушений. Когда он ссорился с людьми, его друзья из более-менее ближнего круга всегда говорили: дай нам три месяца, все будет в порядке.
А: Меня вообще трудно загипнотизировать, но у Бориса, безусловно, был дар убеждения. Это тоже такое отражение глубинных свойств души, в том числе и счастья, и веры.
К: Абсолютно верно. И он не обманывал в тот момент, когда говорил. Просто не говорил, что может потом передумать. Но иногда передумывал.
Он меня несколько раз удивлял. Например, я как-то ночью проснулся в самолете и вышел к нему в салон, а Березовский что-то пишет. А мы летим куда-то, где ему надо выступать, и я думаю: надо срочно посмотреть, что там написано, потому что сейчас какую-нибудь фигню утром скажет. Он пошел там спать или в туалет, и я взял эти листки и посмотрел. Березовский писал стихи. Это были плохие стихи. Он даже публиковал некоторые из них[178], и они были плохие, он признавал их плохими. Но сам факт, что ему не лень за пять часов до выступления перед какой-то толпой в Хабаровске писать стихи, – это да… Это даже не говорит о нем хорошо – в каком-то смысле это говорит о его безответственности. Но и хорошо тоже. В нем были какие-то удивительные вещи.
А: Вас это не поражало?
К: Меня – нет. Почему? Потому что ему было важно изъясниться. Любую мысль и поступки, которые Березовский совершал, он пытался аргументировать. Я был с ним рядом много времени и получал эту аргументацию раньше. К моменту совершения поступка было два варианта: либо ты был с ним абсолютно согласен, либо ты разводил руками.
А: Вообще вас трудно, наверное, поразить.
К: Трудно. Но дело не в этом. Иногда говорят: “А потом вдруг выяснилось, что он белый и пушистый” – нет, никогда ничего “вдруг” с Березовским не выяснялось. Была большая работа, чтобы он переместился из этой точки в другую, стал не таким, а таким. Это была его работа, работа Бадри, работа его близких, в какой-то степени и моя. На удивление тут не оставалось времени.
Белковский Станислав Александрович (род. 1971) – российский политтехнолог и публицист. Учредитель и бывший директор Института национальной стратегии. В 1990-х гг. занимался политическим консультированием, работая с Ириной Хакамадой, Константином Боровым и Борисом Березовским. В 2004 г. создал Институт национальной стратегии Украины и участвовал в предвыборной кампании Виктора Ющенко. В настоящее время сотрудничает с телеканалом “Дождь” и газетой “Московский комсомолец”.
Авен: Стас, я пытаюсь через судьбу Березовского объяснить не просто человеческую судьбу, человеческую жизнь, какой она бывает, какой она могла бы быть и какой она стала, но еще и время, в которое он жил. Что вас привлекло в Березовском? Что сделало вас его другом?
Белковский: Когда мы с Березовским в первый раз встретились в доме приемов, Новокузнецкая, 40, между нами уже сложилась какая-то химия отношений. Я был мальчишкой, мне было 26 лет. Потом он передал людям, которые нас с ним свели, что я ему очень понравился и он хочет со мной работать. То есть химия возникла сразу.
