А: Толя, я не хуже тебя понимаю сложность конструкции Советского Союза. Эти образцы были созданы великим народом. Но посмотри на количество Нобелевских премий, которые получены здесь и в Америке. Это несопоставимо. Вклад России в мировую культуру мог быть в разы больше в случае демократического развития. Надо сравнивать не с тем, что есть, а с тем, что могло быть. По прогнозам демографов, которые делались в конце XIX века, у нас сегодня должно было бы быть 500 миллионов человек. На мой взгляд, если бы не Первая мировая война и не революция, у нас было бы в разы больше Нобелевских премий, у нас была бы другая страна. Было создано многое, это правда, но было бы создано в тысячу раз больше. Вот только и всего.
Ч: У меня сильные контраргументы есть. Но я их сейчас не буду предъявлять.
А: И, кстати, по поводу народа. У поляков, конечно, другая история, вообще говоря, но Польша за последние 20–30 лет прошла колоссальный путь к свободе – благодаря прежде всего обучению, благодаря практически не коррумпированной элите. Безусловно, этот процесс идет сегодня в Прибалтике. Они меняются под воздействием своей элиты, которая не готова мириться с отсутствием свободы. Вот и я мириться с тезисом, что родина дороже свободы, не готов никогда.
Ч: Именно поэтому ты не русский человек.
А: Я вполне русский человек. Чехов был со мной полностью согласен, и Бунин с Набоковым тоже. Это тоже не русские люди?
Ч: Привести тебе обратные примеры? Начиная с Достоевского.
А: Слушай, таких русских, как я, меньше, чем таких, как ты, – это правда. Но миллионы русских в истории согласились бы со мной, а не с тобой. Поэтому большой вопрос – кто русский, а кто не русский.
Ч: А большинство согласилось бы со мной.
А: Так это беда, на мой взгляд. Я совершенно не считаю, что большинство право, Толя. Я считаю, что большинство, как правило, неправо.
Ч: И я не считаю, что большинство право. Я ни разу во всем нашем споре, заметь, не сказал, что точка зрения большинства верна. Я сказал, что эту точку зрения мы не понимаем, не учитываем. И неправильно на нее реагируем.
А: Да почему не понимаем? Неправильно реагируем – с этим я согласен, возможно. А то, что не понимали, – нет, мы прекрасно понимали.
Ч: Это нужно понимать печенкой, Петя. Это из другого места.
А: Печенкой… У меня расстреляли и пересажали всю семью в 1937-м. В том числе совершенно русских людей. У меня вообще бабушка из русской деревни, глубоко православная. Дома у нее, где я не раз оставался, иконы стояли, горели лампады. Я хорошо понимаю, где я живу. Я с самого начала это понимал очень хорошо. Я просто считаю, что к этому относиться так, как относишься ты, с пониманием, нельзя. Это плохо. Тезис, что свобода не является высшей ценностью, я считаю глубоко порочным, опасным и античеловечным. Всё.
Ч: И поэтому те, кто его разделяет, должны быть убраны. Не мешать.
А: Нет, они не должны быть убраны. Слушай, в 1989 году у нас миллионы людей выходили на улицу за свободу. Сейчас те же самые люди выходят совершенно за другое. Это такая большая беда. Но благодаря усилиям интеллигенции – которая большей частью думала так, как я, а не так, как ты, – в 1980-е годы у нас общество во многом повернулось в правильную сторону. Мы пришли в правительство только потому, что благодаря усилиям Сахарова, Солженицына и многих других общество повернулось к свободе.
Ч: Я согласен.
А: Сейчас, на мой взгляд, ты занимаешь приспособленческую позицию.
Ч: Я к кому приспосабливаюсь-то?
А: К народу. Это легко, понимаешь, – быть с сильными и с большинством. Это плохой выбор.
Ч: Понятно, понятно… А ты занимаешь гордую антинародную позицию.
А: Да никакую не антинародную! Увы, кажется, наша дискуссия не имеет конца. Не мы ее начинали…
Ч: Но мы продолжим.
А: Расскажи о ситуации с судом и что происходило потом. Ведь в конце очень мало людей было с Борисом рядом, кому он действительно доверял.
Д: Боря был уверен в том, что он выиграет. Это было связано с тем, что у него к английскому суду отношение было совершенно благоговейное. Кроме того, он знал – я так аккуратно скажу, – что в большинстве случаев говорит правду. Он просто не представлял себе, в какой степени ему придется вникнуть и влезть в совершенно не свойственную ему область деятельности. Мы уже говорили о том, что он был очень хорош по части генерации идей и совершенно никуда не годился, когда речь заходила о деталях, о технике, об усидчивости. Это просто было совершенно не его. А он столкнулся с ситуацией, когда нужно очень внимательно прочесть несколько тысяч страниц текста.
А: Да, это было для него невозможно.
Д: На русском, на английском – в данном случае совершенно не принципиально, потому что даже если на русском, то на достаточно специальном языке. Понять многое оттуда, запомнить и впоследствии действовать в соответствии с этим. Он это сделал не то что плохо – он это сделал очень плохо.
