Толик о своей работе ничего не мог рассказать… Он с детства имел склонности к математике. В старших классах на всех уроках решал задачки «повышенной трудности» — готовился поступать на мехмат. С гордостью показывал нам грамоты, завоеванные на городских математических олимпиадах, даже ездил в Болгарию на «международную встречу»… Перед выпускными экзаменами Толика вызвали в райком комсомола. На наши вопросы он ничего не отвечал, переводил все в шутку. Потом он поступил в какой-то таинственный вуз. Сейчас работал в «почтовом ящике». Однажды он мне показывал его издалека. Здание оправдывало свое название: огромный стеклянный ящик стоял за пузатым забором, из кирпичей этого забора наверняка можно выстроить новый жилой массив…
А я?.. Что я мог им рассказать? Закончил училище, плавал на пограничных сторожевых кораблях… И вот неумолимая логика службы пришвартовала меня к штабному столу…
Пришла проводница, принесла жиденький чай. Мы быстро похлебали его и легли спать.
О, Гурзуф!.. Милый моему сердцу Гурзуф! Что случилось с тобой?.. Мы стояли на автобусной остановке и с ужасом наблюдали, как по твоим узким извилистым улочкам снуют толпы отдыхающих. Воздух был пропитан суетой и желанием урвать хоть чего-нибудь…
Я остался на площадке сторожить наши баулы, а Генка и Толик, как наиболее контактные и предприимчивые особи, решили пройти по старым явкам, в надежде отыскать свободное жилище.
Вскоре я заметил, что ко мне присматривается некий мужичишка. Он был коренастый, ладный, загоревший до синевы — этакий местный «негроид».
Мужичишка несколько раз прошелся вдоль толпы приезжих, внимательно оценивая каждого из алчущих жилья.
Наконец он принял окончательное решение и подошел ко мне.
— Сколько вас? — бесцеремонно спросил он, кивнул на груду наших чемоданов.
— Со мной — трое, — с надеждой ответил я.
— Остальные такие же, как ты? — продолжал он допрос.
— В каком смысле?
— Ну… — мужичишка надул щеки, сжал кулаки, напряг мышцы, давая этим понять, что разглядел во мне атлета.
— А-а-а… — улыбаясь, протянул я и, смекнув, что ему нужно, торопливо добавил: — Да, да… здоровые ребята!
— Отлично! — хорошо поставленным, командирским голосом рявкнул мужичок. — У меня будете отдыхать — не пожалеете!..
Иван Захарович, так звали «хозяина», не обманул наших надежд. На окраине Гурзуфа он владел небольшим поместьем с прилегающей к нему плантацией. Близилось время сбора урожая — нужна была «рабочая сила». Когда мы прибыли на место, Иван Захарович щедро выкатил из своих погребов бочонок вина, и деловой контракт был заключен. По утрам мы с удовольствием вкалывали на его «делянке», имея в награду за это: чудесную комнату, а по вечерам — великолепного тамаду…
О, жизнь!.. Ты — прекрасна и удивительна!
Этого мальчика я заметил в первый же день. Глянул в окно — он, голенький, в одних плавках, стоит на коленях среди зарослей. С моря дует ветерок, и мальчик, изогнувшись, своим худеньким смуглым тельцем прикрывает от холода серенького котенка, который доверчиво свернулся клубочком в его ладонях.
Я позвал Генку и Толика. Они, зачарованные, долго смотрели на эту картину. Плавный изгиб спины мальчика удивительно «рифмовался» с колебанием стволов растений. Мальчик — ему было лет шесть-семь — смотрел на крошечное существо огромными голубыми глазами, и, казалось, из них струится свет доброты и покоя. А котенок чувствует это, понимает, что он наконец в безопасности, и ему хорошо…
— Потрясающе… — тихо прошептал Генка. — Хоть рисуй с него плакат «Люди, берегите животных!»
Мы вышли во двор. Мальчик обернулся на скрипнувшую дверь, посмотрел на нас и уважительно сказал: «Здравствуйте…» И нам тоже стало тепло и уютно, как тому котенку.
Позже мы познакомились с мальчиком ближе. Его звали Петя, а мама — соседка «хозяина» — звала его Петушок.
Как-то вечером Иван Захарович рассказал нам его историю:
«…Мужик от нее ушел — бездетная, дескать… Так она и жила — маялась. Ей уже за сорок было, когда сошлась она с одним отдыхающим. Вот Петька и получился… Она в нем души не чает. И есть за что: не ребенок — ангел…»
Петя этой осенью должен был идти в школу. Однажды он пришел к нам и с гордостью показал новый портфель, пенал, чистые тетрадки…
— Я отличником буду, — уверенно сказал он. — Чтобы мамка радовалась…
К берегу от дома Ивана Захаровича вела крутая тропинка, мягкая и упругая от опавшей хвои кипарисов. Где-то на полпути она огибала пресное озерцо. В нем бултыхались утята и пацаны, которым родители по малолетству не разрешали одним ходить на море. Грязную поверхность водоема украшала одна достопримечательность: ярко-желтый круглый плот — деталь, отбитая от катушки с кабелем. Это плавсредство было неустойчивым, вертлявым, но ребятишки резвились на нем от души. Мы, проходя мимо, частенько улыбались, глядя на них, и даже не подозревали, что озеро это довольно глубокое.
…Сначала был крик — страшный детский крик у нас за спиной. Мы бросили свои сумки с ластами и масками и, задыхаясь, побежали по тропинке вверх, туда — к озеру.
Пацаны сгрудились на берегу и стучали зубами, хотя солнце жарило, как прежде.
