"Много ли советскому человеку нужно, чтобы испытать действительное счастье?" — думал он, отходя от здания участка. — "Одной бумаги, которую удастся выправить, когда она очень нужна — для получения квартиры, устройства на работу или для похорон… Какого-то клочка, с печатью и чей-то подписью, может быть достаточно, чтобы он испытал "чувство глубокого удовлетворения"… Генсеку Брежневу, обожавшему эту фразу, не понять такого блаженства… А если вдруг удастся советскому человеку получить ту нужную бумагу без проволочки, без фразы, ограничивающей её действие… Если справку выдадут ему с готовностью, поспешностью, любезностью, — что уж вовсе неправдоподобно, — то, выйдя из конторы, не впадёт ли "маленький человек" в эйфорию? Не подвинется ли умом? Не скажет ли жене, делясь радостью: "Это ж, какие, всё же, Нюра, у нас хорошие есть люди! Вот, если бы все такими были…" От простой бумажки, с печатью, он получит небывалый заряд энергии и вдохновения, который подвигнет его на трудовые подвиги и достижения!.. Однако, государство заботится о своих гражданах… Не нужно подвигов. Пусть лучше будут одни убытки… Только бы граждане не обезумели ненароком от избытка эмоций…"
И Сашка, всё ещё державший в руке повестку, разорвал её пополам…
Лёгкие клочки, подхваченные ветром, полетели под колёса проезжавшего трамвая, но как-то проскользнув под ними, понеслись через рельсы вдогонку "67-го" автобуса, шедшего в сторону "улицы Нагорной", и даже, может быть, к тому самому клубу, о котором так весело поёт Владимир Высоцкий… И Саше представилось, как ветер несёт их ещё дальше, через овраг, и под звуки гитары и хриплый голос барда выбрасывает на Севастопольский проспект… Ветер треплет повестку, и, пролетая мимо псих-диспансера, каждый клочок её разрывается ещё пополам и начинает множиться; и уже сотни тысяч повесток вылетают из окон диспансера и несутся по адресам; без помощи каких-либо почтальонов, сами собою, влетают в подъезды, залезают в почтовые ящики своих абонентов…
Неожиданный скрип тормозов разбудил заснувшего было на ходу парня.
Из окна высунулся водитель и что-то закричал, как будто по-английски. Сашка опешил, стал обходить автомобиль с дипломатическим номером сзади…
Что-то смутно вспомнилось: где он уже мог слышать сегодня английскую речь? Уж не сходит ли он понемногу с ума — после того, что с ним произошло? После всего, что было, едва успел глотнуть воздуха свободы — и чуть не погиб по глупой случайности…
Так и не вспомнив, когда и где он слышал английскую речь, Саша двинулся дальше. Ещё долго, целых минут двадцать, предстояло ему добираться до дома… Где был теперь его дом?.. Ему не хотелось возвращаться туда, откуда его увезли сегодня утром и где его предали собственные родители… И если бы он знал другое место, где можно было бы остаться и никогда больше не возвращаться назад, то он неминуемо направил бы свои стопы туда.
Смеркалось… Он медленно перешёл улицу Дмитрия Ульянова, миновал здание вытрезвителя, откуда доносилось пение какого-то не унывавшего пьяницы. А далее — мимо двенадцатиэтажных "башен", в одной из которых жил его школьный товарищ Лёня, тот самый, кого начали избивать много раньше Сашки другие подонки; тот самый его одноклассник, с которым на уроках географии Саша строил планы о том, как на самодельной подводной лодке они сбегут сначала в Финляндию, потом из Финляндии — в Швецию, а оттуда доберутся до далёкой Америки…
Миновав детскую поликлинику, Саша приблизился к дому. Не дойдя до своего этажа, он остановился у окна, сел на подоконник. Идти домой не хотелось. У него даже не было с собой ключей от квартиры. Надо было звонить в дверь, ждать пока откроют. Просидев на лестничной площадке с пол часа, он почувствовал, что если не заставит себя подняться, то заснёт прямо тут. Тяжело вздохнув, он медленно встал, приблизился к двери — единственному месту, куда, несмотря ни на что, он пока всё-таки ещё возвращался. Его правая рука потянулась к дверной ручке, а левая — к кнопке звонка. Кнопка оказалась на месте — звонок зазвонил, а ручки на двери не было — оторвали милиционеры.
Дверь открыла мать. Он молча вошёл и сразу же направился к себе в комнату. Отец, из коридора, начал что-то говорить про Невмянова, который, будто бы, опять звонил по телефону. Саша скинул с себя одежду, поставил подушку торцом, лёг на неё затылком так, чтобы её края закрыли ему уши, натянул на себя одеяло и сразу уснул.
По совету Санитара Саша "ушёл на дно". Из опасения слежки, он больше не участвовал в регулярных общениях, а лишь изредка встречался с Санитаром "с глазу на глаз", как бы случайно, после мессы.
Однажды ему дали понять, что о нём помнят. Это был телефонный звонок. Саша поднял трубку — никто не отвечал. Он хотел уже её положить, но услышал:
— Узнаёшь?
— Алло! Кто это? — спросил Саша.
— Это я! — И Саша узнал голос Бориса.
Сразу же вспомнилось каменное лицо, с парой внимательных глаз, вдруг резко отвернувшееся на лестнице, и отражённое тёмным абрисом в мутной пелене сумерек оконного стекла.
