Ситуацию несколько спасал предусмотрительный Джеймс, ненавязчиво окружив вниманием и оградив от посторонних — в свою ложу он пускал немногих даже при полном зале, как сегодня. В историю с переменчивой внешностью Наи он был в общих чертах посвящен и с восторгом считал ее весьма пикантной, пообещав хранить в секрете, хотя избежать тех же чар, что и сотрудникам кабаре, ему не удалось. Благо, что подаренный Наей браслет ему понравился, и он носил его, не снимая, даже сейчас, под парадным сюртуком, более строгим, чем его обычная одежда, но все равно выделяющимся среди остальных цветком из пестрого шелка в петлице и не до конца застегнутой рубашкой кремового цвета. Привычный творческий беспорядок, иначе бы он был кем угодно другим, но не Джеймсом.
Вместе с Мирой выступали два скрипача и флейтист, сидевшие по краям сцены и до начала представления наигрывавшие тихую мелодию. Ная прислушалась, но так и не смогла определить, слышала ли раньше и кто композитор. Кажется, кто-то из столичных, молодых и не слишком известных; творения признанных маэстро отличались тяжеловесностью и популярной в последние годы мрачностью, по их мнению, отражающей реальность. Такую легкую, летящую и при этом задорную мелодию мог сочинить только молодой талант, еще не обремененный грузом опыта и обществом старших коллег. Нае даже самой захотелось взяться за флейту, но сейчас, конечно же, музыкальные эксперименты были совсем неуместны.
На нескрытой занавесом сцене почти отсутствовали твердые декорации, зато под потолком находилось кольцо, от которого расходились полотна светлой воздушной ткани разной ширины и длины. Часть свободно свисала, часть крепилась к кулисам, образуя не то шатер, не то паутину.
С опозданием вспомнив про просьбу Джеймса, Ная отвлеклась от музыки и присмотрелась к людям в зале, благо, ложа находилась на втором ярусе, и можно было увидеть практически каждого.
Под самой ложей пробежала группка студенток, шумных и смешливых, купивших сравнительно недорогие билеты на галерку и теперь посматривающих, нельзя ли пересесть — к их разочарованию, свободных мест почти не осталось, да и те постепенно заполнялись опаздывающими.
Большинство зрителей выглядели степенными и торжественными, выбравшимися на светское мероприятие выгулять дорогие наряды и украшения. Кое-где мелькали представители местной богемы, такие же вызывающе яркие на фоне остальных, как и Джеймс — кажется, его друзья.
Многие в руках держали букеты — от совсем небольших в три цветочка до огромных практически в обхват. Как с такими на руках сидеть несколько часов, а, главное, что-то видеть, Ная не представляла.
Определить, есть ли среди разношерстой публики кто-то подозрительный, не удалось — им равно мог оказаться любой: и представительный господин в центре зала, своим ростом закрывавший обзор возмущенной даме, и студент в куртке в стиле Рилло…
Музыка смолкла, вслед за ней постепенно притих зал, и первые, робкие и нежные, звуки скрипки прозвучали в выжидающей тишине. Постепенно скрипач набирал темп, к нему присоединились напарник и флейтист, и в момент, когда музыка на мгновение оборвалась на пике, чтобы мгновение спустя продолжиться, на сцене появилась Мира.
Она казалась хаотичным огненным вихрем — языки пламени заменяла все та же ткань, красная и переливающаяся в движении; и это пламя двигалось в такт мелодии, повинуясь тонким изящным рукам. В последний раз оно взметнулось на финальных аккордах и опало; ткань словно стекла по фигуре, открывая лицо, россыпь каштановых волос, спадающих на плечи, простое свободное платье до колен и босые ноги. Зал взорвался аплодисментами, но их почти сразу, без перехода прервало журчанье флейты и легкое невесомое движение. Кольцо над сценой начало медленно поворачиваться, заставляя трепетать закрепленную на нем ткань, и Мира шагнула внутрь этого шатра, как под водопад. Теперь ее танец казался не страстным, как несколько минут назад, но умиротворенным и гармоничным, при этом наполненным такой внутренней силой, что у Наи захватило дух, как перед стихией. Спокойной, не стремящейся снести все на своем пути, но на это способной…
На следующие два часа Ная напрочь забыла и о принце с его проблемами, и о собственных переживаниях, и даже о вчерашнем явлении Йорн, которое все утро всецело занимало мысли. На эти часы во всем мире не осталось ничего значимее музыки, тонкой фигуры на сцене и урагана эмоций, которые после себя оставил танец, в котором стихии сменились уверенностью, после — нежностью и любовью, а в конце затаенной болью, рвущейся наружу.
Зрители еще долго рукоплескали стоя, пока край сцены превращался в цветочную лавку; Джеймс, стоявший рядом с Наей, усердно вытирал платком выступившие слезы.
— Я проведу тебя в служебную часть, — сказал он, подхватывая ее под локоть, когда зал начал постепенно пустеть. — Мне надо отлучиться буквально на пару минут, подождешь меня у гримерной… присмотришься заодно.
