очень
- …голоден.
И всё вокруг залито музыкой, которой невозможно коснуться.
- Мы и так припозднились с великим пиром, - продолжает Конарик, обводя взглядом безмолвно замерший Совет Бромьунара. – Настало время…
Один из жрецов шагает вперед. Двуликий улыбается, глядя в лицо нагой бездне изначальной тьмы.
- Время лжи.
***
- Самая большая ложь, - говорит Вокун, - это жизнь.
Они остаются одни, наедине друг с другом: жрец создателя жизни и жрец ее пожирателя. Конарик отстраненно глядит, как он раскуривает трубку. Зачем ему эта возня с человеческим телом? Это всего лишь оболочка, ее крики боли и стоны наслаждения – глупое и уродливое подражание музыке, пронизывающей все сущее.
Если бы они хоть на мгновение забыли об этом…
- Вы не слышите музыку, потому что для этого нужно хранить тишину, - говорит Конарик. – Внутри. Нужно быть наполненным тишиной. Ваши тела, страсти, иллюзии… если ты отбросишь их, ты услышишь.
Вокун оборачивается на него и смеется. В его шальных глазах прячется что-то, чему Конарик не помнит названия.
- Ты не можешь ее коснуться, потому что надо понимать, о чем она поет. А это ты сможешь сделать, лишь запев вместе с ней. Тела, страсти, иллюзии… ноты, которыми ты говоришь с миром. Или мне назвать это иначе, ИС?
Вокун кладет ладонь на его плечо – с осторожностью, сожалением, пониманием и тем, чему Конарик не помнит названия. Чуть крепче сжимает пальцы.
- Ты должен стать человеком снова, чтобы закончить кальпу. Ты слышишь музыку, потому что ты пуст внутри, как пуст он, спящий в ожидании своего часа. Ты не можешь заставить ее замолчать, пока у тебя внутри лишь пустота.
- Я должен стать…
Нет, нет, нет, они не могут снова сотворить с ним это. Музыка прекрасна, музыка совершенна, она – единственное, что остается истинным в этом мире иллюзий; оказаться слепым в царстве обмана, глухим на маскараде лжи… всё равно что собственными руками вырезать из себя правду.
- Мне жаль, - говорит Вокун. Улыбается. – Ах, нет, прости, я лгу. Не держи обид на меня; по большей части я только это и делаю. Настало время лжи, Молчание Голода. Я расскажу тебе историю о любви и обмане, и ты начнешь видеть истину моими глазами.
Вокун учит его быть человеком. Снова.
Он говорит о любви и лжи, и о кровавой связи между ними, поскольку и любовь, и ложь стоят на крови. И еще он говорит, что больше нет ничего, лишь множество комбинаций трех элементов, некоторые из которых рассыпаются сразу же, некоторые из которых входят в легенды, а некоторые столь опасны, что их пытаются запретить даже богам.
Время течет сквозь пальцы кроваво-алым, его цвет теперь лишен золота. Часы, дни, ночи; месяцы, годы? Кому есть до этого дело?
Вокун учит его снова быть человеком, и постепенно он научится. Когда все истины мертвого бога станут его.
- Другой будет говорить тебе, что всему причина ложь, - серьезно говорит Вокун. – Третий – что первична лишь война. Не знаю, прав ли из них хоть кто-то, если не все; я не уверен даже в своих словах. Я знаю только, что будь иначе, я бы не смог даже произнести их.
- Двуличие Шора. Даже когда Сердце твоего бога угасло, а разорванные луны его тела гниют в небесах, ты пытаешься спасти его Любовь.
Вокун кивает.
- Любовь через Обман. Мы – лишь нити обмана, дым посреди зеркал, мы здесь потому, что мы должны быть здесь, и мы делаем только то, что мы должны делать. Об этом будут говорить и другие. Но я скажу кое-что еще.
Конарик знает, что скажет ему жрец величайшей лжи, и проговаривает это вместе с ним – беззвучно, как страшнейшую из ересей мира:
- Вопреки всему этому, мы свободны делать, что пожелаем. Всегда.
Ибо таково желание Любви-через-Обман, и до сих пор не нашлось ни в этом мире, ни за пределами мира силы, способной оспорить его.
Они стоят у края огромной чаши, заполненной водой; Конарик склоняется над ней и смотрит в спокойное отражение, на тонкую-тонкую-тонкую-тончайшую нить между двумя бесконечностями. Ему приходится приложить усилие, чтобы увидеть вместо нее жреца в золотой маске.
- Сними ее, - предлагает Вокун. Конарик качает головой.
- Не могу. Я не уверен, что под ней есть тело, и тебе ли не знать, как опасно развеивать иллюзии.
Вокун смеется.
- Что ты видишь в отражении, Конарик?
То, крохотную часть чего ты порой можешь заметить, когда выходишь за пределы смертности.
- Молчание Голода. Голос Алдуина. ИС.
Улыбка Вокуна остается прежней. Он неспешно затягивается, словно им совершенно некуда торопиться – и, отчасти, так и есть. Душистый дым ползет над хрустальной гладью.
- Попробуй еще раз. У тебя ничего не получится с Концом Времени, пока ты не ответишь верно.
Конарик снова склоняется над чашей и снова всматривается в горизонт, острый, словно дагонова Бритва. Возможно, он проведет так целую вечность.
- Я понял, - говорит Конарик. Или кто-то, чье лицо скрыто золотой маской с бивнями.
- Я знаю, что ты понял. Скажешь, если увидишь, - безмятежно отзывается Вокун.
- Я вижу.
