Усталость берёт своё; усталость и отчаяние, которое не может чувствовать ни один из них – но оно живёт в каждом, и секрет только в том, чтобы не выдать его никому. Ни людям, которые умирают сейчас за то, чтобы сохранить сердце драконьего культа – ибо тогда они потеряют веру и ослабнут; ни бессчетным армиям Харальда – ибо тогда они уверуют в свою победу; ни повелителям – поскольку слабость не прощается; ни друг другу – поскольку…
Поскольку в этот раз молчит даже он.
Горит священный Бромьунаар, и рушатся его незыблемые стены.
- Основной подземный тоннель пришлось обрушить – о нём прознал Харальд, - сухо говорит Вольсунг, тяжело опираясь на посох. Как бы ни было велико могущество жрицы Кин, силы оставляют даже её.
Рагот зло выплевывает сквозь зубы ругательство. Он пьян от крови и смерти вокруг – он есть битва, а битвы гремят сейчас повсюду и не утихают даже ночами. Трижды за последний день он бросал своих людей на ряды осаждающих, трижды возвращался, облитый чужой кровью. Под его командованием всё меньше воинов, но те, кто уходят с ним, уходят без надежды вернуться. Вместо надежды у них – песни о последнем бое, достойном Совнгарда. Ночь же – время других сражений, и ночь Рагот уступает другим.
Но с каждым днём они теряют всё больше. Давно пали городские ворота, и теперь они отступают к великому храму – на ступенях которого, если придётся, каждый из них отдаст свою жизнь.
- Неудивительно. Они не убивают пленных не потому, что щедрей нас, - бросает Рагот, и никто не говорит ни слова в ответ. В пыточных Верховного короля сгинули сотни верных. Рабы всегда страстно мечтают подражать своим хозяевам, и следователи Харальда беспощадней бешеных зверей.
Редкие могут смолчать.
- Можно ли прорвать осаду? – Морокеи смотрит на Рагота: ему неведомы тайны дыхания войны, они с трудом открываются ищущим чистого знания. Рагот нехотя кивает.
- Можно… ещё можно. Но решайся скорее, если хочешь попытаться.
Вольсунг щурится в безмолвной ярости, но не говорит ни слова.
Потому что каждый из них знает: Бромьунаар потерян.
Его не удержать.
Нет такой магии, что защитила бы город от полчищ обезумевших от краденой свободы рабов, и Голоса верховных жрецов слабеют с каждым днём, и даже драконы умирают в сражениях. Нет больше того, кто вернул бы им жизнь. Алдуин ушёл из этого времени, ушёл, чтобы – одним богам ведомо, когда – вернуться.
И если они сражаются, чтобы сохранить истинный мир до его возвращения – им нужно выжить. Любой ценой.
Поэтому в этот раз даже Рагот молчит о том, что покинуть Бромьунаар всего полмесяца назад казалось невозможным.
Тейвенаак, один из верных стражей Бромьунаара, тяжело подтягивает к себе расправленное крыло, изуродованное выстрелом и едва исцеленное колдовством. Привыкших к свободе и власти, драконов обезумевшие рабы убивали первыми, набрасываясь озверевшей толпой – с баллистами, луками, магией, мечами, если сражение происходило на земле. Смерть не имела значения, когда их вёл в бой Алдуин.
Теперь оставшиеся повелители вместе со своими слугами защищают то, что осталось от их мира, и теперь они равно смертны. Торговый район Бромьунаара всё ещё не взят осаждающими, и на его площадях хватает и людей, и драконов, с новой зарёй готовых снова взмыть в воздух.
Тейвенаак не единственный из Дова, кто слышит Совет, но единственный, кто Говорит на нём.
- Бромьунаар не должен пасть, - низкий рык дракона отзывается гулом в груди. Морокеи остаётся единственным из жрецов, не склонившим голову в ответ.
- Немного осталось сыновей Атморы среди верных, и даже если мы опечатаем Бромьунаар, как опечатали потерянное святилище – можем ли мы верить, что Древний Свиток не откроет его?
Рагот тяжело выдыхает пахнущий железом и пеплом воздух. Полотнище знамени, гордого драконьего знамени Конарика, вздрагивает от его дыхания.
- Им нечего делать в святилище, покуда они не получат головы всех верховных жрецов. Но слова Морокеи правдивы. Слишком мало памяти Атморы в крови служителей.
- Истина, - чуть наклоняет рогатую голову Тейвенаак. – Но льды Времени – не единственная надёжная печать, Ярость древних лесов.
И он снова молчит, поскольку цена за подобное слишком высока даже для него.
Но у них больше нет выбора, кроме единственного – погибнуть за честь или за долг.
- Я останусь, - говорит Морокеи следующей ночью.
Их всего трое из восьми здесь, Вокун и Хевнораак – те, чья битва идёт после захода солнца; Кросис погиб, отрезанный от основного войска при переходе через горы, Отар и Накриин держат оборону у священного храма Алдуина. Все, кто мог, пришли на защиту Бромьунаара, и десятки драконьих жрецов уже погибли за него, и десятки ещё сражаются.
Они слишком много потеряли, без устали споря друг с другом, пока не ослабли даже их Голоса, но больше на споры не осталось времени.
- Это не твоя работа, Око Джунала, - сквозь зубы цедит Рагот, сжимая рукоять меча. – Уходи.
- Ты нужен людям, - спокойно отвечает Морокеи. Рагот упрямо фыркает.
