В ресторане «Азия» на большой Димитровке давилась суши советник прокурора, которую сын ее начальника ласково называл «мамочкой». Она сидела на втором этаже, расписанном мясистыми, кроваво-красными розами, несколько неуместными в конструктивистском решении интерьера с лестницей в центре зала, огражденной прозрачными панелями. Но ей здесь неизменно нравилось. Сидя за столиком у окна, она, наконец, за долгий день ощущала себя птицей на жердочке, которую напоминали ей деревянные перила лестницы.
— Ну, чего ты расстраиваешься понапрасну? — ласково спросил ее сидевший напротив красивый молодой человек в ослепительно белом костюме.
— Этот мерзкий старик, — мрачно произнесла Агата Викторовна. — Подкрался неожиданно! А я перья чистила, едва успела спрятаться.
— Сколько раз тебе говорил, — что надо терпеть, днем перья не чистить, отводить глаза! — проворчал ее собеседник. — Меня тоже заинтересовали эти сказочки. Говоришь, все прописано примерно на 7–8 месяцев вперед? Надо сделать все, чтобы после этого Каллиопа ни строчки не написала! То, что она в блоге пишет — это ерунда. Главное, чтобы она не начала писать романа, чтобы к ней не пошло этого потока литературы, которым она может менять ход событий.
— Того, что ею в папке написано, пережить бы, — еще мрачнее произнесла женщина, по-птичьи присматриваясь к посетителям, и в такт резким движениям ее головы в ушах качались грушевидные рубиновые серьги.
— Этого уже никак не исправить, — подтвердил ее худшие опасения красавец. — Но окончание ее записок как раз выпадает на темное время года, на самое темное время за всю эпоху Рыб в канун наступления эры Водолея. И надо успеть до Нового года покончить с ней и с Мельпоменой. Каллиопа уже имеет судимость за экстремизм, пусть на 20 тысяч рублей, а впереди ее ждут суды по представлениям прокуратуры. Как я понимаю, в твоем любимом жанре, Келайно! Думаю, тебе понравится лишить куска хлебы саму Каллиопу. Хотя твое имя переводится как «мрачная», понятия не имею, чего ты грустишь?
— У меня какое-то неприятное чувство, — призналась Келайно, глядя на него глазами, полными слез. — Будто спокойной жизни приходит конец… И пока мы с тобой говорим здесь, пока я пытаюсь этими глупыми палочками есть эти рыбные рулеты, скрывая, чем питаюсь на самом деле, она уже пишет страницы, где именно мне уготован самый страшный конец.
— Ну, брось! Когда ты боялась смерти? Смерть — наш дом, наша обитель, — улыбнулся красавец. — Что она может о тебе написать, зная, что ты — бессмертна? Пусть напишет о себе, подумает, как будет сама в нашем гнездилище искать себе пропитание.
— Вон он! — кивнула в сторону улицы Келайно, где за окном шел Лев Иванович, сосредоточенно глядя себе под ноги. — Я сделала тебе копию папки, которую они читали. Не в этом дело! Он так был потрясен, хотя всегда имел дело со сверхъестественным. Видишь, сейчас едва ноги волочит! Еще пытался содрать с меня эту личину. Он вовсе не так прост. Непонятно, почему он меня не выдал.
— Какие проблемы? — усмехнулся ее спутник. — Зачем ты помешала получить ему укус оборотня? При каждом оборачивании, каждое новолуние эти господа безвозвратно утрачивают кусок души. С этого, после всех его экспериментов с гипнозом на расстоянии, было бы довольно пяти-шести новолуний. Он бы после них тоже заявил, что русского языка не помнит. Но, скорее всего, укус бы вообще его прикончил.
— Мне показалось, что старик нам еще может пригодиться, — по-прежнему мрачно заметила Келайно. — Хотя и он вызывает у меня опасения. Мне неплохо жилось все эти годы с оборотнями, хотя их раненые души не приносят насыщения, но они раскрывают необычайные возможности. Полиция, прокуратура, следственные органы, спецслужбы и суды… еще недавно это было так романтично!
— И не говори, — поддакнул ее спутник. — Будто где-то Каллиопа написала, что все вокруг должны презирать тех, кто в самое сложно время не защищал права тех, кто стремился жить честно, а попирал их.
