Время говорить полностью

Я не лукавила. Мне правда очень понравилась история. Как раз то, что мне нужно было услышать. Как ни странно, после этого я успокоилась и уже не так боялась встречи с Гили. Мне показалось, что я похожа на эту Йегудит, что я вот тоже так могла бы, потому что я тоже смелая и говорю то, что думаю. (Бэнци я этого, конечно, не сказала, он бы меня высмеял.) Я-то не собиралась голой приезжать к папе, ничего такого. Но я вдруг почувствовала себя сильной, далекая Йегудит меня вдохновила. И пусть это легенда, пусть на самом деле даже близко ничего такого не было – какая разница? Это то, что должно было быть. (Мне вообще кажется, что главный смысл легенд – показать нам, как что-то должно быть или должно было быть, ту правду, которая не историческая, а идеальная, то есть правда наших желаний, нашего ощущения того, что правильно, а это гораздо сильней любой правды исторической.) И я подумала: какого черта я так переживаю, так боюсь какой-то Гили, какого-то папы, что даже забыла, кто я такая?! Ведь я – это я, это главное, это единственное, что у меня осталось. А я – смелая и говорю то, что думаю, и в этом моя сила. Давай не будем забывать про это, Мишель Аронсон, давай?..

И был вечер, и было утро, и наступил седьмой день Хануки. Классное выражение, правда? Оно очень здорово придает значимости происходящему. Итак… И опять был вечер, и было утро, и наступил день восьмой. Точнее, день восьмой свечки. День, когда вечером зажигают все восемь свечей, тот самый день, вы всё поняли, да?

А утром я просыпаюсь – и какое-то неприятное ощущение, как будто я описалась. Но я даже в раннем детстве не писалась, поэтому стало одновременно гадко и страшно. Стягиваю трусы, а там – кровь, и после первой секунды ужаса – облегчение: а-а-а, всего лишь. Не знаю, что у меня за судьба такая: всё не вовремя, ну абсолютно всё! Если бы месячные появились полгода назад, до того как папа ушел, я была бы вне себя от счастья. Я ведь последняя в классе, у всех девочек еще в прошлом году началось, у кого-то даже в позапрошлом. Я уже переживала, что со мной что-то не так, да и в таких делах не хочется выделяться. К тому же говорят, что иногда именно после этого грудь начинает расти (у тех, у кого она долго не растет, вроде меня). А с грудью меня уже достали – несколько тупых мальчишек из класса. Я даже специально лифчики купила и на некоторых футболках вырезала шире ворот, чтобы видны были бретельки. (Но это не помогло. Моти еще и спросил: «Зачем ты на свои прыщики напяливаешь лифчик?») И сами по себе месячные – это прикольно, меняет статус, типа ты уже женщина, а не сопливая девчонка. Наконец-то я смогу чувствовать себя нормальной!

Все эти мысли промчались бы через мою голову, как стадо слонов, всего лишь полгода назад. Они и сейчас промчались, утром восьмого дня, просто уже не доставили радости. Я, кажется, вовсе разучилась радоваться. Но надо что-то предпринять, поэтому звоню Рони. Она только вчера вернулась с лыжного курорта, и я ее, конечно, разбудила, поэтому голос у нее недовольный, но она меня не упрекнет, так воспитана.

– Прикинь, Рони, – говорю, – у меня началось.

– Что началось?

– «Это». Оно самое. Я стала женщиной.

– А, это? – фыркает Рони. – Ну наконец-то.

(Ей легко говорить, у нее уже год назад началось.)

– У меня к тебе просьба… Ну… одолжение. А ты можешь…

– Конечно.

– …всем рассказать? Что у меня началось? Я сама не хочу, но пусть меня уже оставят в покое!

– Я расскажу Шире, и через два дня весь класс будет в курсе, – смеется Рони.

– Не надо Шире, – протестую я, – она еще какую-нибудь гадость к этому прибавит.

– Да что тут можно добавить? – отмахивается Рони. – У тебя начались месячные, и всё тут.

Если честно, в таких вещах я на Рони не очень полагаюсь: фантазия – не ее сильная сторона, и в людях она не очень разбирается. Но у меня нет сил спорить. Особенно этим утром.

– О’кей, – говорю, – будем надеяться, что ты права. Чтобы Шира не слишком злилась, скажи ей, что у меня очень болит живот, ладно?

(Сама Шира всегда таким образом намекает на то, что у нее «те самые дни», громко и многозначительно жалуется на боли в животе, часто при этом бросая на меня презрительные взгляды и переглядываясь с другими девочками, как будто они все – члены элитного клуба, куда мне доступа нет.)

– А ты не хочешь меня спросить, как было в Швейцарии? – подкалывает Рони.

– Точно. Прости. Как было в Швейцарии?

– Скучно. Дико скучно. Папа, мама и Габриэль с Шани катались на лыжах до опупения, а я в первый же день вывихнула ногу и все оставшееся время валялась в номере и смотрела телик.

– А по-моему, звучит неплохо, – говорю я. – Ладно, мне надо бежать. У меня через полтора часа автобус в Иерусалим.

– Едешь к папе? – Голос Рони не выдает ни удивления, ни эмоций, но я знаю, что она удивлена и немного обижена, что узнаёт об этом только теперь.

– Ага. Потом все тебе расскажу.

– Ну пока. – И Рони вешает трубку.