Если честно, я хотела попросить Рони о двух одолжениях, но упомянуть о втором так и не решилась. Хотя она моя лучшая подруга. Но все равно неприятно было дать ей понять, что, кроме нее, мне не у кого спросить. Ну… про прокладки и все такое. А мне на самом деле не у кого спросить. Бабе Розе не хочется рассказывать, она и так страшно волнуется из-за моего визита к папе. Если узнает, что у меня месячные, может все отменить к чертям. И она такая старая, наверно, уже все забыла, а может, и не было прокладок в ее времена (раз они себе попу вытирали газетами вместо туалетной бумаги, как рассказывает дедушка, то прокладок уж точно не было; не нужно быть Эйнштейном, чтобы сделать такой вывод…). А с мамой и так все ясно, ведь мама теперь не мама, она сама не своя, и незачем ее беспокоить, да и дверь в ее комнату закрыта – она спит или хочет, чтобы я думала, что она спит… Самой идти в суперфарм тоже не хочется: в дальний суперфарм не успею, а в ближнем меня все продавщицы знают. Правда, у нас о таких вещах очень свободно говорят, даже подчеркивают, я уже рассказывала. Моим одноклассницам ничего не стоит в начале переменки громко крикнуть: «У кого прокладка есть? Срочно надо!» Кроме Рони, конечно, она во всем сдержанная, но, когда у нее из рюкзака выпала прокладка, она тоже не растерялась, положила ее обратно, и всё, даже бровью не повела. А я так не могу, стесняюсь. Сама не понимаю чего, но ведь я уже говорила: этим утром мне некогда в себе копаться! Мрачно думаю, что это меня «русское» воспитание испортило, и принимаю единственно верное решение: пулей пролетев мимо бабушки, запираюсь в ванной комнате и набиваю трусы ватой из целлофанового пакета в шкафчике за зеркалом. Еще один большой кусок ваты зажимаю в кулаке, незаметно выношу из ванной и запихиваю в сумку, которую собираюсь взять в Иерусалим, впрок. Баба Роза смотрит на меня с подозрением. Хотя она наверняка именно так в свое время решала проблему «кровавых дней».
Баба Роза волнуется. Не хочет этого показывать и еще сильнее себя выдает. Кормит меня, как в последний раз, как будто я еду не к папе в Иерусалим, а в ссылку в Сибирь. И с собой – «покушать в дорогу» – сунула яблоко в полиэтиленовом пакете, чтобы предохранить его от микробов. И сто раз повторила: «Позвони, когда доедешь. И когда он тебя посадит на автобус обратно». (С тех пор как папа ушел, бабушка называет его не иначе как «он».) «И вообще звони. Если что, сразу звони» – эту фразу бабушка повторила всего раз двадцать, но с напором. И один раз фыркнула: «Хоть для чего-то тебе пригодится его нелепый подарок». Ведь на дне моей сумки – мобильный телефон. Еще года два назад такой чудо-телефон (наши, конечно, умеют придумать завлекательные слова, сразу метко назвали «
Я одновременно напяливаю свитер и причесываюсь на ходу. «Ты ничего не покушала», – говорит бабушка. Она ходит за мной по пятам по квартире и уговаривает что-нибудь съесть. «Бабушка, я съела два бутерброда и пол-яичницы…» «А фрукты? А овощи? – не отстает бабушка. – Хочешь, нарежу перчик?» «Я сейчас опоздаю на автобус», – отмахиваюсь я, хотя до автобуса еще полчаса, а идти десять минут, и мы обе это знаем. Но я уже у двери, перекинула сумку через плечо, втискивая ноги в старые потертые кроссовки без шнурков. «Мишка! – умоляюще взывает дедушка. – Ты только не забывай: если увидишь террориста, сразу выходи из автобуса, не жди, на следующей же остановке выходи!» «Обязательно, дедушка. – Я целую его и исчезаю за дверью, успев бросить: – Только как я узнаю, что это террорист?» И вслед, пока сбегаю по лестнице, до меня доносится: «У террористов подозрительный вид! А еще у них бывают усы-ы-ы!»
