Николай прихватил с собой несколько замысловатых приборов. Перед выходом он принялся было объяснять, что именно собирается измерять, но Максим слишком нервничал, чтобы вникать, а Федор сказал: «Уймись, Николаша, нам твои высокие материи, что свинье апельсины. Ты, главное, измеряй как следует». Николай сердито ответил, что поговорка эта — глупая, ибо свиньи жрут все, включая апельсины, однако унялся.
Федор же шел почти налегке, неся с собой лишь бинокль с функцией, как он объяснил, ночного зрения, да медпакет.
— В руце-то в руце, — сказал он, — а вот нам, ежели тебя вдруг… того, нам-то объяснения давать придется. Обвинят нас с Николашей в пособничестве самоубийству. Тот же Афанасий и обвинит. Не говоря о его начальстве.
— Отстань, Федя, — коротко ответил Максим.
Накануне вечером он созвонился с Румянцевым, в полдень они, все трое, встретились в лобби-баре гостиницы «Черный Кабан» — на этом месте встречи настоял Максим, — выпили по маленькой, перешли на ты, пожали друг другу руки, сели в арендованный Максимом внедорожник «Медведь» производства корпорации АМО и доехали до входа в Природный Парк. Дальше следовало идти пешком. И они шли.
— Здесь, — сказал Максим, сворачивая на тропинку.
— А то я не знаю, — проворчал Федор.
— Навыки разведчика неистребимы, — прокомментировал Николай.
Через четверть часа вышли на полянку, покрытую палой листвой.
— Если, — сказал Николай, — тебе удастся, то я, как почетный гражданин города Верхняя Мещора, предложу Управлению Парка назвать это место Поляной Горетовского и водрузить на дуб мемориальную доску.
— Здесь ушел в мир иной… — подхватил Федор. — А ты, Николаша, разве почетный гражданин?
— Пока нет, — ответил Николай. — Но буду. Ты что, сомневаешься?
— Заткнитесь, — скомандовал Максим. — И отойдите вон к тому краю. Не мешайте.
Он сосредоточился, стараясь прочувствовать силу дождя, и мощь порывов ветра, и наэлектризованность воздуха. Подойдя к дубу, Максим скинул плащ, поставил рядом корзину, снял с нее пленку, присел на корточки, извлек из корзины фляжку, сверток, термос, стакан.
Николай уже что-то мерил. Федор взял наизготовку бинокль.
Начала сгущаться тьма. Максим свинтил с фляжки колпачок, поднес ее к губам, сделал два мощных глотка (Федор поморщился), надкусил бутерброд. Вскочил на ноги. Уронил бутерброд. Быстро завинтил крышечку, сунул фляжку в задний карман, крикнул: «Фу!» и стремительно забрался на дерево.
Да, подумал Николай, ловко. Наупражнялся… Впрочем, подумал мельком, ибо измерения поглотили его.
Да, подумал Федор, неплохо. Еще немного потренировать — и годен в морскую пехоту.
Ветер и дождь резко усилились.
Максим немного посидел на ветке, потом покрутил головой, понюхал воздух, полез, хитро извернувшись, в задний карман.
Федор прильнул к биноклю. Николай поставил приборы в режим автоматической записи.
Небо раскололось со страшным грохотом.
На неизмеримо короткое мгновение Максима стало не видно — словно рябь прошла.
Затем он снова возник, уже падающим. Федор сделал три гигантских прыжка и бросился рыбкой, будто легендарный вратарь Яшин. И успел смягчить падение потерявшего сознание Максима.
…Они — Максим, Николай, Федор и Наталья — сидели в гостиной дома двадцать восемь, что по Южной Набережной, потягивая пятидесятилетний «Коктебель». Наталья держала Максима за руку и пыталась унять собственную дрожь.
— Поразительно, — нарушил молчание профессор. — Федюня, ты видел?
— Ха, — отозвался бармен.
— Тебе почти удалось, Максим, — сказал Румянцев. — Почти. Но я уверен: поляна, дуб, гадость, которую ты глотаешь, «фу» твое дурацкое, весь этот антураж ни при чем. Помнишь предложение номер два? Приглашаю тебя — с Натальей Васильевной, разумеется, если ей будет угодно, — в мою лабораторию. Не сразу, но когда я подготовлюсь. Нет, ей-богу, поразительно…
— Принимаю, — хрипло ответил Максим.
— Угодно, — тихо откликнулась Наталья.
Вид из окна казался бы Максиму фантастически красивым, если бы не изнурительная тошнота. Тошнило не сильно, но почти постоянно. Специфическая особенность организма — плохо переносит ослабленное тяготение, не говоря о невесомости. И никакие препараты не помогают.
Конечно, определилось это еще внизу, при обследованиях и тренировках. Разумеется, людей с такой индивидуальной реакцией с Земли в принципе не выпускали. Безусловно, другое, поистине уникальное свойство его организма, которое и требовало перенести эксперименты на Луну с ее низким тяготением и отсутствием магнитного поля, произвело на высокоученый Особый консилиум впечатление, но — недостаточное. Доктора уперлись: категорически противопоказано, даже опасно. Румянцеву пришлось прибегнуть к помощи премьер-министра графа Чернышева, и консилиум, поскрипев да покряхтев, все-таки вынес вердикт: «Разрешить». С перевесом в один голос.
