«Le Petit Ami» вызвал много разговоров, его много хвалили и много поносили. Во Франции сына и мать связывают крепкие родственные узы, порой чисто условные, но чаще всего это искренние чувства, и потому многие читатели откровенно ужаснулись. Их шокировало признание Поля, что он испытывал к матери греховное влечение, которое ей следовало если не пресечь, то хотя бы не поощрять. Пусть, как Поль писал, они были друг другу чужими, это их не оправдывало. Мать не ужаснули его страстные объятия; оставаясь с сыном наедине, она нежно его целовала, и именно она сказала, что они похожи скорее на любовников, чем на мать с сыном. Даже позволила себе заметить, что повстречайся они лет на десять раньше, все могло повернуться иначе. Складывается впечатление, будто страсть сына отнюдь не была ей неприятна, и если она не уступила его ухаживаниям, то не из соображений морали; ее, респектабельную замужнюю даму, удержало лишь благоразумие. Сын вел себя совершенно недвусмысленно. Возможно, подобные чувства не так редки, как принято думать. По рассказам моего знакомого, очень сведущего психиатра, работающего в основном с малолетними преступниками, многие из них признаются – иногда со смущением – в желании обладать собственной матерью. Он склонен объяснять это распущенностью той среды, где растут мальчики, теснотой и тем, что в детстве они знали исключительно материнскую любовь – и потому их сексуальные инстинкты направлены на мать. Поль Леото не был малолетним преступником, но он был брошенным ребенком, он тосковал по материнской любви, боготворил свою мать и всегда помнил тот день, когда она встретила его, лежа в постели, полуобнаженная, и покрыла его лицо поцелуями. И когда он увидел ее вновь через много лет, такую красивую и ласковую, и возжелал, то страсть его была пусть и отвратительной, но не такой уж противоестественной. Я не стремлюсь его оправдать, я лишь излагаю факты. Можно возразить, что ему не следовало описывать эти три дня в Кале; но ведь писать было его страстью, а писать Поль мог только о себе и о событиях, с ним случившихся.
Фирмен Леото умер в 1903 году. Когда Луиза – маленькая потаскушка, которую он взял к себе, – родила сына, он на ней женился. Поль ее терпеть не мог, но через воскресенье приезжал в Курбевуа навестить отца. Фирмен уже шесть лет был частично парализован и с большим трудом передвигался по комнатам, поддерживаемый женой или младшим сыном. Однажды, приехав к отцу, Поль увидел, что тому стало гораздо хуже. Пробыв с ним два дня, он вернулся в Париж, а на следующее утро получил телеграмму с просьбой немедленно приехать. Отец умирал; через четыре дня его не стало.
Поля всегда интересовала смерть. Он сохранил в памяти то, как умирал отец, как друзья, пришедшие навестить умирающего, выразив сочувствие, тут же начинали болтать о своих делах, как трудно было мачехе, брату и ему самому терпеть затянувшуюся агонию отца. Вслух они бы этого не сказали, но думали, что коль ему суждено умереть, пусть умрет быстрее.
Поль написал подробный рассказ о смерти отца и опубликовал в «Меркюр де Франс» под названием «In Memoriam». Некоторые подписчики были настолько возмущены, что не пожелали продлевать подписку, зато в литературных кругах рассказом восхищались – за его беспощадную искренность и необычную смесь цинизма и душевных переживаний. Некоторые члены Академии Гонкуров очень хотели отдать Леото первую премию, но вещь была совсем небольшая – чуть более тридцати страниц. Кандидатов на премию набралось мало, и потому члены академии уговорили Леото растянуть это произведение на книгу побольше – тогда он, несомненно, получит награду. Особенно старался Валетт – как же, такая реклама его журналу! Леото не выдержал искушения. Вообще он подобные премии не одобрял, но награда сулила не только пять тысяч франков, огромную для него сумму, а еще и славу, а также возможность продать четыре-пять тысяч экземпляров книги.
Обсуждение этого вопроса Леото с излишними подробностями описывает в дневнике. Наконец было решено, что он перепишет две свои статьи, вышедшие ранее в «Меркюр» под псевдонимом. Речь в них шла о его давних любовных интрижках; не представляю, как их можно было вставить в рассказ о смерти отца. Ничего из этой затеи не вышло, и премия досталась другому.
Валетту уже давно не нравилось, как пишет его театральный критик, и он уговаривал Леото занять его место. «Меркюр» выходил два раза в неделю; платили критику семь франков за страницу, но не больше двадцати восьми франков за номер. Плата убогая: тираж составлял всего три тысячи, и Валетт не мог позволить себе быть щедрым. После некоторых колебаний Леото согласился. Свои театральные обозрения он подписывал псевдонимом «Морис Буассар». Считалось, что Морис Буассар – немолодой господин, небогатый и не принадлежащий к числу писателей, но любящий театр.
