И только тут ему пришло в голову, куда надо смотреть.
У самого основания установки роботизированные манипуляторы поспешно упаковывали в многослойный контейнер крошечную искру, которую едва можно было разглядеть на пределе возможности визора. Это и была она, новая точка замыкания излучателя, пресловутый форк ядра. Один из самых мощных источников энергии, когда бы то ни было становившихся доступными человечеству. И ничего особенного.
— Чего сидишь, забираем контейнер и выдвигаемся.
У капитанесс даже дыхание не сбилось, надо же.
Десять минут спустя они уже погружались на ровер с серебристым контейнером на корме. Оба предпочитали всю дорогу помалкивать. И только когда за их спинами была задраена внешняя броня их галоши, Ковальский решился задать мучивший его вопрос.
— Я всё равно не понимаю, почему нельзя было провести это самое расщепление где-нибудь подальше, на полностью роботизированном комплексе, чтобы не рисковать без толку?
— Ты ещё спроси, почему мы так спешим вывезти контейнер с Цереры.
Капитанесс привычным жестом пристегнулась к ложементу. Ни голос, ни выражение лица не выдавали в ней ни сомнений или хотя бы малейшего волнения. Но Ковальский достаточно хорошо её знал, чтобы чувствовать — она едва сдерживалась сейчас, чтобы на него не заорать. И причиной её неудовольствия был, разумеется, никакой не Ковальский, а те два яйцеголовых, оставшихся в лабораторном комплексе.
И тогда Ковальский решил её всё-таки дожать. Сейчас или никогда
— На случай, если расщепление получилось нестабильным, разнести подальше плечо волновой функции, максимально уменьшив вероятность её коллапса?
Капитанесс в ответ усмехнулась.
— Начитанный, молодец. Но нет.
Тут она повернулась и посмотрела ему в глаза так, что у Ковальского разом вспотел бритый затылок.
— Мы убираемся отсюда, пока они не передумали.
— В каком смысле?
— В прямом. Ты же слышал наш разговор. Это была ошибка, отдавать им излучатель. Ошибкой было вообще выпускать его из рук.
— Чьих рук-то? Соратников? — у Ковальского уже начинала болеть голова ото всех этих недомолвок.
— И их тоже. Но пока излучатель на Церере, я бы на месте командования держала ухо востро.
С этими словами капитанесс открыла канал прямой связи с флотом прикрытия и приказала Ковальскому с церебром выводить борт на гало-орбиту.
Больше они эту тему не поднимали, но дурной головушке же не запретишь. Больше всего Ковальского беспокоило то, что они оба, не сговариваясь, почуяли одно — острый, несмываемый дух секты, висевший в атмосфере той лаборатории. Это было непривычное чувство. Корпорация и её люди всегда боролись за свои идеалы, но никогда не переходили ту грань, за которой человеческая жизнь переставала что-то значить, а уверенность в собственной правоте превращалась в веру, а затем и в суеверие.
Но эти яйцеголовые «сэры» мыслили иначе.
Они были настоящими, зацикленными на высшей цели фанатиками. И беда тому, кто встанет у них на пути. Будь то хотя бы сам Ромул.
Наружный край котловины заканчивался здесь так же резко, как в дальнем космосе наступает ночь — раз, и словно ножом отрезали. Ещё секунду назад конус ходового прожектора упирался в ровную череду расчерченных наискось грядок, где круглосуточно трудились механические «аргонавты», и вот уже под тобой, насколько хватает глаз, простирается одна лишь вязкая чернота, в недрах которой редкие блёстки глубинного «снега» лишь подчёркивали мертвенную безжизненность этого плотного, ужасающего ничто.
Дайверы старой школы называли этот вид на пустое открытое пространство «синькой» как будто в качестве своеобразной насмешливой аллегории на состояние азотного наркоза — кто хоть раз ловил, тот поймёт, собственно синего цвета так глубоко, разумеется, не ночевало. Пять «ка» от поверхности гидросферы, тут даже в ближнем инфракрасном диапазоне сенсоры вдали от рифтов давали равномерную засветку фоновой температуры в полтора сентигрейда, а уж солнечные фотоны сюда не проникали с тех пор, как кора остыла после столкновения с Тейей. Как говорится, ни синие, ни зелёные, никакие.
Вернер называл про себя это место «чернильницей» за сходство этой границы вечной ночи и пусть тоже холодно-безжизненного, но всё-таки несравнимо более населённого конуса Сеары. Как будто какой-то неловкий титан пролил тут целую реку чернил, навеки отделив край котловины от эстуария Хамзы.
В каком-то смысле так и было. Четыре тысячи километров мёртвый поток протискивался в недрах тектонических плит, чтобы в конце концов с черепашьей, но оттого не менее неумолимой скоростью вынести свой поток навстречу старым костям океанических рифтов. И уж тут, на пяти «ка», ему уже ничто не могло помешать и дальше творить своё чёрное дело.
Глубоководная жизнь неприхотлива, минимум кислорода и стандартный состав солей — это всё, что ей нужно. Но «чернильница» не несла в себе кислорода вовсе, что же касается остального — быть может, какая-то древняя биота и была некогда способна оценить этот состав, но до современности она не дожила.
