Алиса выхватывает свой чемоданчик у Пьера, которого поддерживает Симон. На безопасном удалении от пожара она проверяет, не пострадали ли цилиндры от удара и от жары, и облегченно переводит дух: зародыши плавают в своей розовой водичке как ни в чем не бывало.
Симон осматривает Пьера, растянувшегося на земле, чтобы передохнуть. К своему ужасу, он обнаруживает, что оранжевый комбинезон Пьера частично расплавился, в одном месте в нем зияет дыра, в ней видна обожженная кожа.
Симон мертвенно бледнеет и отшатывается. Бывший военный не может не заметить его реакцию.
– Мне конец, да? Сколько времени нужно этой радиации в 120 миллизивертов, чтобы меня прикончить?
– Начавшийся некроз клеток уже не остановить…
– Сколько?! – повышает голос Пьер.
– Одни пожарные выживали в Чернобыле несколько часов, другие несколько дней…
– Кожа полезет клочьями, мясо будет гнить… – говорит Пьер, и его рвет в шлеме. Он срывает его с головы и с наслаждением дышит.
– Нет, не делай этого! – хрипит Симон.
Пьер улыбается и дышит полной грудью.
– Нечего тянуть! Что хорошего в том, чтобы захлебнуться в шлеме собственной рвотой? Жалкий конец для военного человека!
– Ты спас гибридов! – говорит Пьеру заплаканная Алиса.
– Ну вот, а ты еще во мне сомневалась. Теперь передумала?
Молодая женщина стискивает Пьера в объятиях.
– Ты говорил, что в пистолете еще есть патроны? – обращается он к Симону.
Ученый, поколебавшись, сует военному пистолет, но у того уже сильно дрожит рука, и он не может приставить ствол к своему виску.
– Поможешь мне?
Симон забирает у него пистолет, но тоже не может выстрелить.
Тогда пистолет берет Алиса, приставляет его к груди Пьера и закрывает глаза. Потом три раза подряд нажимает на курок.
Из плотно стиснутого рта Пьера течет струйка крови. В последний момент он разжимает рот, хочет что-то сказать, но не успевает: его взгляд застывает, тело сразу становится похожим на обмякшую тряпичную куклу.
– Он был хорошим человеком, – бормочет, обливаясь слезами, Алиса.
– Ты права, я в нем ошибался. Люди могу, меняться, – с горечью соглашается Симон.
Они молча застывают над телом своего командира.
Немного погодя, с трудом преодолевая земное тяготение, Симон и Алиса заносят его внутрь собора Парижской Богоматери, заросшего растениями, невосприимчивыми к радиации.
Они минуют неф[27] и трансепт[28] и кладут тело посреди абсиды[29].
– Мавзолеем ему будет весь собор, – произносит Алиса. – Фараоны и те не удостаивались такого величественного последнего пристанища.
– «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою»[30], – цитирует Симон Евангелие.
– Подходящая эпитафия для Пьера.
Симон снимает с тела одежду, Алиса убирает сорванным листком кровь и рвоту с мертвого лица, закрывает Пьеру глаза.
– До чего же я тяжелая! – жалуется Алиса. – К земле как магнитом тянет.
– Мы были суперлюдьми, а теперь мы – жалкие слизняки, – резюмирует Симон.
– Там, на орбите, я не отдавала себе отчета, до чего здорово быть легкой пушинкой.
Молодая женщина отталкивается руками от пола и пытается хоть немного выпрямиться. Сейчас ее поза напоминает позу первобытной обезьяны, передвигающейся с опорой на руки.
Симон следует ее примеру.
– Придется попотеть, прежде чем снова превратиться в двуногих, – предупреждает ее Симон.
Но уже через несколько минут к обоим возвращается почти нормальная походка.
– Надо дойти до станции метро Шатле – Ле-Аль, – напоминает Симон.
Алиса подбирает с пола собора веревку, привязывает ее конец к ручке чемоданчика и закидывает его за спину. Больше она не расстанется со своим сокровищем. Симон шагает первым, в одной руке у него пистолет, в другой счетчик Гейгера.
Зрелище постапокалиптического Парижа внушает обоим ужас. Вдоль улиц громоздятся руины, все густо заросло.
– Как с уровнем радиации? – спрашивает Алиса.
– Все те же 120 миллизивертов.
Картины вокруг пугают и одновременно завораживают. За год асфальт, по которому раньше ездили автомобили, затянуло растительностью. Из выпотрошенных домов торчат, как внутренности, огрызки пластмассовых водопроводных труб, там и сям взору предстают квартиры в том виде, в каком их застала Третья мировая война, – с мебелью, с украшениями на стенах.
Перевернутые автобусы служат убежищами бродячим собакам с наполовину вылезшей шерстью. Взгляды собак полны упрека: люди их предали, а ведь они полностью им доверяли, беззаветно их любили.
