Я машинально погладил её по голове и огляделся – присутствующие тут виртуально или физически воспитанники смотрели на меня с надеждой, но и с опаской. То, что на мое место город поставит какого-нибудь муниципального засранца, – главная страшилка все семь лет моего директорства, начиная с дебюта в качестве «и.о.». Это немного льстит, хотя причина вовсе не в моих выдающихся педагогических качествах (которых нет), а в страхе быть «снова брошенными», обычном для детдомовцев. Кроме того, при прошлой администрации меня несколько раз пытались «свергнуть», упирая на отсутствие педагогического образования и пытаясь обвинить то в финансовых злоупотреблениях, то в нарушениях этического кодекса педагога (публичное, при детях, вышвыривание за дверь чиновника минобра, сопровождаемое недопустимой лексикой). Спасло только заступничество «Кобольд Системс», которая тогда выступала главным спонсором-попечителем заведения.
Каждый раз «на замену» присылали таких удивительных говноедов, что даже меня оторопь брала, не то, что воспитанников. Так что мрачные ожидания понятны.
– И да, тренировка сегодня по расписанию, – добавил я веско.
Это заявление парадоксально развеяло опасения, лица просветлели даже у тех, что являлся на занятия нехотя, ленясь и избегая физической нагрузки. Стабильность важнее комфорта.
– Пойдем, Мих, проверим, как там наши подопечные.
Может, это и не педагогично – таскать ребенка к ушибкам, но они его любят. Насколько могут. А он, хотя и напрягается от их странностей, но лучше меня с ними ладит. Он добрый. Иногда это важнее.
– Здравствуй, Дима. Как ты сегодня?
– Драсть.
Сидит, смотрит мимо. Видит Миху – и расплывается в улыбке.
– Миша! Пришёл!
– Привет! – говорит смущённый Миха.
Ему немного неловко, что взрослый парень – Диме семнадцать – ведёт себя, как его ровесник. Это нарушает чувство детской возрастной иерархии.
– Повирим? – спрашивает Дима, глядя на него с надеждой.
– Пап, можно?
– Конечно. Я пока остальных обойду.
Миха запрыгнул к Диме на кровать, поджал под себя ноги и жестом создал какую-то невидимую мне проекцию. Парень тихо засмеялся, что для унылых и депрессивных, погруженных в себя ушибков – вообще нонсенс.
Миха молодец. И Дима, в общем, тоже. Они все ничего ребята, просто им не повезло. Многим не повезло.
Мне тоже.
– Рита? Можно?
Осторожно заглядываю, не получив ответа на стук. Но она никогда не отвечает.
– Заходите. Только я смотреть на вас не буду, ладно?
– Как хочешь. Я просто проведать.
– Садитесь тут.
Она лежит, повернувшись лицом к стене, поджав к груди колени. Хлопает ладонью сзади себя.
Осторожно присаживаюсь, она прижимается ко мне спиной. Ей пятнадцать, очень худая брюнетка с остро выпирающими позвонками. Узкое правильное лицо с прямым тонким носом, а её глаз я никогда не видел.
– Ты ела сегодня?
– Да. Тётя Тоня приносила оладушки.
– Вкусные?
– Да. Наверное. Оладушки ведь должны быть вкусными?
– В этом их смысл.
– Тогда вкусные.
– Как твои успехи?
– Не очень. Когда никого нет, я могу повернуться и даже открыть глаза. Но на тётю Тоню посмотреть не смогла, хотя очень старалась. Мне кажется, она расстроилась.
– Ничего, не спеши. Мы же не ждём быстрых успехов, помнишь?
– Помню. Это большой путь, который начинается с первого шага.
– Ты уже сделала по нему немало шагов. В комнате светло, ты не лежишь под одеялом, укрытая с головой, мы разговариваем.
– Спасибо вам.
– Себе скажи спасибо, ты большая умница и не сдаёшься.
– Погладите?
– Конечно.
Я осторожно гладил её ладонью по плечам, спине и волосам, она тихо вздрагивала и прижималась ко мне спиной, как пугливый уличный котенок.
– Спасибо, хватит. Мне не хватает тактильного контакта.
– Понимаю.
– Можете идти, мне стало легче. Я знаю, вас ждут остальные.
– Знаешь?
– Чувствую.
– Справишься с этим?
– Я очень стараюсь.
Я встал и пошел к двери.
– Тондоныч?
Обернулся и увидел чудо – Рита повернула голову. Глаза её были закрыты, а лицо побелело от эмоционального напряжения.
– Вы же меня не бросите?
Почему меня сегодня все об этом спрашивают?
– Ни за что, Рита. У нас впереди ещё большой путь.
Она резко отвернулась к стене и судорожно вцепилась пальцами в одеяло, удерживаясь от желания накинуть его себе на голову.
Смогла. Удержалась. Напряженная спина расслабилась.
– До завтра, – сказал я и ушёл, зная, что ответа не будет.
***
– Привет, Фигля.
– Поздорову, Аспид.
Ей уже за двадцать, и она должна быть в заведении Микульчика, со взрослыми. Туда её и привезли, но она сбежала и как-то оказалась у нас. Скорее всего, пролезла в очередной тайный лаз, до которых всегда была большая охотница. Её пытались забрать, она устроила истерику, Микульчик отстал. Сказал: «Какая, нафиг, разница, один хрен мы не знаем, что с ними делать».
– Как ты, в целом?
– Охти мне. Скудалась доли да ококовела ныне.
– Ты в этом не виновата.
– Вине не повинна, да не виной и пеняюсь.
С тех пор как в Жижецке, как и везде, настало «время кобольда», местный странный говорок быстро забылся. Только Фиглю иной раз пробивает. Она упрямая девица.
– Поговорить не созрела?
– Толмлю до тя бесперечь – зазорно с мертвицей баять.
