– Ну, в общем, как дело было. Ты в палатку от нас ушла, а потом мы тебя искали, но этот твой мужик сказал, что тебя беспокоить не надо. Что ты там к выступлению какому-то готовишься. И сказал, что нас вывезут. Будет, говорит, спецтранспорт в Венгрию. Ну, то есть, сначала я думал, что только меня. Он поодиночке с нами говорил. Я и не знал, что он другим то же самое предлагает. Ну, я сказал, что без вас не поеду никуда, а он такой: все поедете. А я и думаю, ну, хорошо, что, вон, кису вывезут, на ней же лица уже нет, хоть подышит спокойно, и танцор балета тоже заслужил передохнуть, а папка его вообще, бре, постарел за сутки. Ну, короче, мне поспокойней стало. А потому, думаю, ну куда мне? Чего я в этой Венгрии делать буду? А мои – ну, которые другие мои, семья? Не, думаю, не поеду. Вас всех провожу и останусь. Родителей разыщу, повидаюсь, а там уже видно будет. Так и сказал этому твоему мужику. Он еще не поверил, переспросил. Ну, мы же на английском, он по-нашему никак. Хорошо, что я в школе учил нормально, в целом, и объясниться могу. Он плечами пожал. Говорит, ладно, мол, дело твое. Ну я и скажи тогда: чего мне на койке штаны протирать по палаткам? Я тренированный. Дисциплину знаю. Дали бы мне тоже каску и к делу пристроили.
До этого Алиса слушала и не перебивала, но когда Марко сказал про каску, вскинула брови.
– Что ты сказал?
Марко смутился и отвел глаза, но потом гордо вздернул подбородок.
– А чего такого? Если ты, русская, вдруг думаешь, что я против своих…
– Не думаю.
– Вот и не думай! Мои – настоящие мои! – может, сами по углам в городе сидят. Не знали мы все, как оно обернется. Что, эти твари, которые в меня стреляли, свои, что ли? Ну так это ошибка. Братишки не все такие. И если я помочь смогу тем, кто эти ошибки по углам разгонит, а нормальным братишкам поможет, то нормально, значит, все. Правильно все! Слышишь?
Алиса кивнула.
– Ну вот и хорошо. В общем, отвели меня к главному, мы переговорили. Так и так, говорю, город видел. Знаю кой-чего, подсказать могу… Мужик твой ему что-то сказал, ну и тот согласился. Сказал, бумаги выправят, личную карточку восстановят. Вопросов позадавал – и все. Отправил за формой. Сказал, что завтра главный рывок. Будут город освобождать. Ну, я и пошел.
Пока Марко говорил, не переставал теребить чашку. Сначала просто мял и ковырял пластиковые заломы, потом начал отламывать кусочки. У его ботинок лежали коричневые пластиковые хлопья, а от чашки осталась едва ли треть.
– Что дальше?
– Я пошел. На военную половину. Дальше случайно вышло. От нервов так курнуть захотелось. Аж руки затряслись. Думаю, ладно, хоть пару затяжек сделаю, пока не видит никто. Отошел подальше. Там кусты какие-то за палатками, ленточкой огороженные. Ну я за ленточку пошел. А потом слышу, знакомое что-то. Может, если бы они на английском своем или даже на нашем, ну, сербском, я бы и вслушиваться не стал, мимо прошел. Они так-то тихо говорили. А я два слова расслышал и аж встрепенулся. Так только в селе говорят, откуда бабка моя родом. Я когда малой был, она меня учила понемножку. Я у нее на лето оставался. Говорила, что язык – это родина. Нельзя, говорила, его забывать, пусть на нем всего от силы сотня человек разговаривает. Потому что сначала ты родину сохранишь, а потом она – тебя. Хорошая она у меня была, бабка.
– Маки. Что было дальше?
– А? Дальше. Дальше я думаю – о как, свои! Земляки, по ходу. Ну откуда я знаю, кто там в этих синих касках? Они вроде все из-за границы, но, может, у них там международный сбор. Мало ли. Ну я и подошел поближе, чтоб послушать. Короче, они по рации переговаривались. У них говор этот, по ходу, вместо кода, вроде как шифровка для связи. А что, удобно. На нем полтора землекопа на селе в горах говорят, из этого села если и уезжают, то покойником в землю. Вон, у бабки моей по соседству…
– Это все постановка, – сказал Мика. – На самом деле, ничего не было.
Алиса ожидала чего угодно. Новостей о том, что Белград разрушен до камней. Что войска не пойдут освобождать город, а развернутся и уйдут, потому что кто-то наверху передумал вмешиваться в жизнь маленькой Сербии. И еще с полдюжины вариантов, которые она успела прогнать в голове, пока слушала Марко. Но то, что говорил Мика, не имело никакого смысла.
– Чего не было?
– Ничего. Нет никакой Новой Сербии.
Остатки чашки с легким стуком упали на пол. Марко закрыл лицо ладонями и отчаянно замычал.
Мика набрал в грудь побольше воздуха и мерно, как будто раскладывал замысловатое танцевальное па на простые элементы, сказал:
– Это эксперимент. Они поставили на нас эксперимент. Помнишь, когда все только началось, когда было первое сообщение по радио, ты нам сказала, что все это придумали люди, про которых мы никогда ничего не узнаем? Это правда придумали. Это разыграли чужими руками.
– Подожди. В каком смысле, эксперимент? Кто разыграл?
