Ночью, ветром оборвало большой занавес из шкуры лирга, и теперь у входа в пещеру вырос
сугроб. Очаг давно погас, ветер разметал по полу пещеры золу. Одежда?
Серые льняные сакаши были на нём, рубаха найденная возле очага была вся залита бурном и
Рохом забросил её в угол. Пошарив в большой корзине, что стояла в нише у изголовья его
постели, он обнаружил там шерстяной салакаш и вязаную хурку. Обувь пропала бесследно,
а искать старые охотничьи сапоги было лень, хотя пол выстуженной за ночь пещеры люто
щипал подошвы. Почему так болит голова, ведь выпили они совсем не много. Не то, что
зимой. Да, и бурн был не плох. На корне валерианы. Воспоминание о бурне ринуло Рохома
вон из пещеры. Его долго и мучительно рвало... лесными орехами.
"Дойра тоже приходила, стерва рогатая" - зачерпнув снега, барс тщательно утёр помятую
физиономию и без сил опустился на порог.
С момента пробуждения Рохома не покидало чувство, что в пещере чего-то не хватает.
Или кого-то...
Вернувшись он осмотрелся повнимательнее. Топчан у стены был пуст.
- Рута? - с растущей тревогой, барс окинул взглядом жилище. В углу, за очагом стояло всего
одно копьё. Его копьё. В нише над столом - всего одна кружка и одна глиняная миска.
- Рута!
Ответом была тишина.
Рохом сбросил крышку с плетёной из ивовых прутьев корзины, в которой она хранила свою
одежду. Пусто.
- Рута! - вновь позвал Рохом, и только теперь заметил, что исчезли травяная подушка и
новый заячий плед.
- Рута... - потерянно повторил барс, уже не ожидая, что супруга отзовётся.
Чтобы придти в себя и осознать случившееся времени потребовалось немало.
Рохом долго бродил по леднику. Ветер трепал полы его старого салакаша.
Небо низкое, тяжёлое, в пятнах, будто намокшее брюхо снежного барса, неустанно сыпало
сырым снегом. Вконец иззябнув и промочив в ручье ноги, Рохом поспешил домой.
Бесцельно побродив по пещере, он остановился перед тесным закутком, в котором раньше
Рута хранила силки. Барс разворошил слежавшуюся солому в укромном углу, за гранитным
выступом, запустил руку в глубокий тайник и в который раз почувствовал, как замирает его
сердце, когда пальцы коснулись знакомого кожаного свёртка. Рохом вынул его из тайника и
бережно пристроил на коленях. Старая лиргова шкура вытерлась и местами истлела до дыр,
но Рохом берёг её, как и всё немногое, что напоминало ему об отце и матери.
Мать он потерял восемь лет назад, в то самое ненастное слякотное предзимье, когда
сошедшая со склона Мртау лавина, накрыла ущелье Харто и погребла под собой шестерых
охотников на уларов. Отец же... Рохом бережно распеленал свою единственную
драгоценность: старый меч, с прямым клинком в три локтя длиной, из серой, матово
мерцающей стали.
Отца не стало ровно через год после смерти матери. Дождливым вечером, когда смертельно
уставший после двухдневных охотничьих скитаний по горам барс, готовил в родительской
пещере густую похлёбку из непотрошёных кекликов, кто-то осторожно тронул ладонью
занавесь у входа.
- Кто? - Рохом нащупал под салакашем охотничий нож.
- Я.
Высокий одноглазый волк в потёртой рысьей хурке и таких же сакашах, не стал утруждать
себя приветствием и не назвал своего имени. Оставив, в знак добрых намерений, копьё у
порога, он, хлюпая раскисшими чукашами, подошёл к очагу, некоторое время всматривался
в насторожившегося барса, а затем спросил.
- Ты Рохом?
- Да, это я... - тихо ответил барс, чувствуя, как обрывается в неведомую промёрзшую
пустоту его собственное сердце.
- Возьми. - только сейчас он заметил длинный свёрток в руке гостя, - Теперь это
принадлежит тебе.
Волк тотчас ушёл в ночь. Навсегда скрылся за зыбкой сетью осеннего дождя, и унёс с собой
тайну. Рохом не стал развязывать кожаную тесьму и вскрывать свёрток, он и так знал, что в
нём. Дождавшись рассвета, Рохом поднялся на ноги, вынул из ледника добытых накануне
кекликов, собрал силки, взял тяжёлое копьё для охоты на лирга. Свёрток с мечом он бережно
укутал доставшейся от матери песцовой хуркой, и сняв с очага давно остывший котелок,
нерешительно замер на пороге вдруг ставшей ему чужой пещеры. Мир вокруг подёрнулся
дымкой. В последний раз подобное происходило с ним, когда он был ещё котёнком, и уже
тогда отец говорил ему, что горцы не плачут.
- Хорошо... - как и в детстве, выдавил непослушные слова Рохом, - Я не буду... Прощайте.
Завалив камнями вход в родительское жилище, барс навсегда покинул уютный южный склон
Ташигау, и переселился на северный, за ледник. Год назад он в первый раз показал своё
новое жильё Руте.
Мучила жажда.
Рохом зажёг от лучины масляный фонарь и поплёлся в дальний конец пещеры, к роднику.
Что бы не говорила Рута, а с пещерой ему повезло. Коридор, ведущий к чаше правда, был
тесен, локтей не развести, зато вода всегда была под рукой. В такой пещере и многодневный
буран пересидишь и вражескую осаду отобьешь. Барс отвёл рукой старую шерстяную
занавесь, постоял на пороге, прислушался к журчанию воды, поставил фонарь на пол и
вошёл в зал. В своё время, обнаружив родник, Рохом несказанно обрадовался и четыре
месяца долбил прочный серый гранит, пока у него не получилось то, что он гордо называл
