Правда, была у меня мысль, что в одном самом известном шекспировском сонете «Ее глаза на звезды не похожи» я бы одну строчку переиначила. Но, как оказалось, я просто неправильно запомнила последнюю строчку: «Но милая сравнится с той едва ли, кого в сравненьях пышных оболгали».
На самом деле, эта строчка у Маршака звучит так: «Но все ж она уступит тем едва ли, кого в сравненьях пышных оболгали». Моя вина, не доверяла поэту, считала, что здесь он поторопился. Но нет, был Маршак, как известно, «трудоголиком», работал по многу часов, совершенствуя написанное. А еще — и это меня очень обрадовало, когда прочитала у Матвея Гейзера, — знал Самуил Яковлевич наизусть все произведения из собрания сочинений Пушкина, причем со всеми редакциями. Со всеми редакциями — слыхано ли? Уникальное знание!
Напоследок несколько слов о Маршаке и Чуковском. Были они друзьями-соперниками. Часто акцент делается на втором слове в этом словосочетании. Я же хочу сказать об их общности.
Современники, почти ровесники. Оба не из столиц. Оба на заре литературной карьеры, работая корреспондентами газет, побывали в Англии и вынесли оттуда знание языка и любовь к английской литературе, в частности, к поэзии. Оба переводили английских поэтов. Чуковский начинал с Уитмена, к которому Маршак, вроде бы, не подступался, как Корней Иванович не подступался к Бернсу и Шекспиру. Поле, которое они поделили между собой, — английская детская поэзия. Вот где оба были на высоте. И ей-богу, мне нужно очень сильно задуматься, чтобы определенно сказать, кто автор «Шалтая-Болтая», — Маршак или Чуковский.
И правда, кто?
Конечно же, разные они были — и характерами, и манерой. Их детские стихи сильно разнятся.
У Маршака размеренность, гармоничность, ясное развертывание сюжета… У Чуковского — плясовые ритмы, импровизационность и спонтанность… Но трудоголики — оба. Детьми любимы и дети в душе — оба. Заступались за Бродского и Солженицына тоже и тот, и другой.
А сколько смешного, яркого, веселого в их детских стихах!
<…>
В рукава просунул руки — оказалось это брюки.
<…>
А с платформы говорят — это город Ленинград.
<…>
Во что бы то ни стало/ Мне надо выходить/. Нельзя ли у трамвала/ Вокзай остановить!
<…>
Искала старушка четырнадцать дней/ А пудель по комнате бегал за ней.
Это Маршак.
А сколько такого у Чуковского!
<…>
А слониха вся дрожа так и села на ежа.
<…>
Волки от испуга скушали друг друга.
<…>
Ох, и тяжкая это работа / Из болота тащить бегемота.
Разные-то они разные, но юмор и у того и у другого отменный, оба к тому же «языкотворцы» — все приведенные мною строчки вошли в язык, в сознание и жизнь нескольких поколений.
К 75-летнему юбилею Маршака Чуковский написал о нем статью — глубокую, интересную, дружескую, далекую от зависти и обычно приписываемых ему злокозненных «приколов». Прочитайте — она публикуется в сборниках воспоминаний о Маршаке. Она — ответ тем, кто видит в этих двух писателях только соперников.
Лидия Чуковская
Лидия Корнеевна Чуковская, дочь старика Корнея, работала у Маршака в «Детгизе» и — при всей своей пресловутой суровости и резкости в оценках — Самуила Яковлевича любила и отзывалась о нем с нежностью и уважением. Дорогого стоит.
К 110-летию Василия Гроссмана, 13 декабря 2015 года, на канале КУЛЬТУРА повторно показали документальный фильм Елены Якович «Я понял, что я умер (2014)». Фильм этот я напряженно смотрела год назад, но и сейчас была прикована к экрану.
Так страшно складывалась жизнь замечательного писателя, так рано пришла к нему смерть. Не всякому приходится умирать дважды.
Естественная смерть Василия Гроссмана наступила в 1964 году, он не дожил и до шестидесяти. Но умертвили его раньше, 1 января 1961-го, когда был арестован его роман «Жизнь и судьба». Вы не ослышались — арестован.
Шли годы «оттепели», члены Политбюро и верхи «Лубянки» решили самого писателя не брать, зато стереть с лица земли его детище, выстраданный и выношенный роман, еще даже не увидевший света.
Вадим Кожевников, в журнал которого Гроссман отдал свою рукопись, быстренько передал его в «инстанции». Гэбэшники в полковничьих и майорских чинах сложили в мешки все экземпляры рукописи, найденные ими в доме писателя и у машинистки, и отвезли все, вплоть до копирки, на Лубянку. Для Гроссмана это была смерть.
Василий Гроссман
И пусть мне тысячу раз скажут, что скоротечный рак Василия Семеновича не был вызван гибелью его книги — не поверю. Слава Богу, благодаря друзьям писателя — Липкину и Лободе — рукопись не пропала, была переправлена за границу и там издана. Но Гроссман к тому времени уже ушел — с потерей книги ему нечем было жить, для него не осталось воздуха.
Что же за роман он написал? Почему власти даже в «оттепельное» время так его испугались?
