После этого случая выяснилось, что, оказывается, да – Андрей влюблен был в Лизу. К счастью, буквально через неделю после этого случая он нашел работу на стройке в райцентре и уехал…
Тогда все выдохнули.
Особенно выдохнул Глеб, которому каждый человек, отсвечивающий случайным взглядом на Лизу, уже казался потенциальным соперником. Но о настоящих своих соперниках он не знал и верил, что легко победит любого, если только они посмеют появиться.
Самым противным было то, что в Обуховке все еще гостил у бабушки Васька. И он грозился приезжать и навещать Лизу.
Как-то в самом начале июля Лиза с Лелькой и Маринкой, перевернув лодку, устроили на Гончарке великое потопление. Накануне они пытались свалить копну сена напротив Отченаша, но не смогли и должны были хоть чем-то навредить ему. Сначала они хотели выдрать кусок арматуры из бетона, чтобы незаметно пустить лодку старого похотливца ко дну. Когда ничего не вышло, психуя и матерясь, Маринка побежала домой. За топором. С Яськой на закорках.
Яська мог по малолетству сдать сестру и подельниц, поэтому она оставила его на веранде матери, страдающей с бодуна, и незаметно убежала.
По сумеркам продолжили работу: разбили цепь обухом топора и, выгнав лодку на середину Сейма, торжественно затопили ее, сделав несколько разрубов по дну. Это уже было не просто вредное мероприятие, а акт отмщения – за то, что проклятый старик постоянно пытался пригласить девок «на чай», когда Самуиловна была на работе. Но только для Ватрушки чай закончился не очень приятно. Когда Отченаш стал носиться за ней по гостиной, пытаясь стащить с нее трусы, она бросила в окно первую попавшуюся под руку бутылку и разбила стекло.
Мать ее тоже беспробудно пила – мало того, сама постоянно давала Отченашу. Поэтому, когда он нажаловался, что Ватрушка разбила окно, мать долго лупасила дочку мухобойкой.
– Он же кто! Он же Отченаш, а ты сопля! Ему поверят, а тебе нет! Сучка!
В общем, лодку утопили.
С берега это видел один из местных парней, бобыль Мореман. Когда девки плыли топить лодку, он свистнул им с берега. Правда, совсем не предостерегал, одобрял.
После неудачного обесчещивания Ватрушки Мореман пришел к ее матери с новыми кроссовками для невесты – свататься.
– Да ей же четырнадцать! А ты лысый! – крякнула жирная тетя Лариса. – Иди, чтоб мои глаза тебя не видели! Жоних!
Правда, кроссовки взяла.
Мореман был хоть и похож на престарелого гнома, еще не разменял и четвертый десяток. Но по местным меркам он был стариком.
Перед теткой Ларисой стояла тогда дилемма: больше обижаться на предложение Моремана или на приставание Отченаша.
Когда, утопив лодку, Лиза, Маринка и Лелька, довольные, шли домой, мимо на машине проехал Григорьич. Он привез Ваську.
У Лизы упало сердце.
Навстречу ехал на Реве Глеб. Он козырнул Григорьичу и заметил незнакомого мордатого парня в машине. Он подъехал к Лизе, нервно постукивая плетью, сложенной вчетверо, по голенищу сапога.
– Это что опять за сурло* там сидит? – спросил он у Лизы, как собственник. Маринка потянула озирающуюся на них Лельку домой.
Лиза подняла на него глаза.
– Это мой друг Вася, росли вместе. Он обуховский.
– А! Вот как! Росли, значит! А зачем Григорьич его приволок?
– Наверное, встретил его на дороге. Он, наверное, шел ко мне, а что?
– Ничего! – обиженно произнес Глеб. – Я заеду через час… Выходи, пойдем купаться.
– С кем?
– Ни с кем! Сейчас я повечеряю*, и поедем. Ты и я.
Лиза опустила голову.
– Мама меня не пустит, – сказала она.
– Пустит! Еще как пустит. А этого обуховского… я его вспомнил. Он у меня как-то уже раз напросился… Свое стадо на мои прирезки* гонял…
Лиза побежала домой. У ворот стоял Васька и, понурившись, ждал, когда Григорьич разгрузит комбикорм из багажника.
Лиза с вызовом бросила ему:
– Мог бы и помочь… или тебе тяжело?
Васька пожал покатыми плечами, которые года два назад нравились Лизе, а теперь весь вид разбаржевшего Васьки бесил.
– Ну а шо, килограмм пятьдесят, я ж разве подниму!
Лиза прошла мимо него в дом, на веранду. Васька постучался следом.
– Можно?
Прибежала с огорода Нина Васильевна: ее укусила мошка, и теперь она, зажмурив глаз, искала лекарство на кухне. Услышав голос с веранды, она вошла.
– Василька! Привет! А ты к нам? Покупаться? Переночуешь? Как бабушка?
«Переночуешь?» – в ужасе переспросила глазами Лиза, вскинув на мать недоуменный взгляд.
– А что обратно ехать… уже темнеет скоро, – противно улыбнулся Васька и поправил челку-скобочку.
Лиза просочилась через мать, зашла в кухню, лихорадочно думая, как быть, и загремела тарелками.
Григорьич, ополоснувшись в душе, кряхтя, пришел ужинать. Сели вчетвером.
Нина Васильевна хорошо относилась к Ваське, тренируя свое христианское терпение и благочестие. За то, что он лазал в их обуховскую хату за Лизаветиным магнитофоном, она простила его, хоть и ненавидела.
– Лизаветка тут устроилась хорошо, – жуя сосиску, сказал Васька, – друзей завела…
– Завела, ох завела… – кивнул Григорьич.
– Старый друг лучше новых двух! Правда, Лиза? – спросила мать.
