Лиза виделась кометой, уходящей за горизонт. Да, она есть, но ее не видно уже: она там, за горизонтом, захлебываясь московской ночью, пьет с Филькой водку, и Григорьич в своем Бирюлево не едет ее спасать, потому что рассказывает брату про то, как он с работником воровал уток.
Нет ничего, кроме нее. Ни света, ни тени, ни листвы, уже блистающей всеми оттенками плюсовой температуры.
Горе. Выше всех облаков горе – и не вздохнуть.
Второй день в Москве Лиза провела с сестрой. Они ходили играть в бильярд, в боулинг, в аэрохоккей. Притащилась подруга сестры с парнем Алешей. И все трое зависли в кафе при клубе. Подруга сестры много шутила на скабрезные темы, Ленусь все время ее останавливала, но, выпив немного, стала тоже открыто подкалывать Лизу.
– Вот наша Лиза, любит экзотов… Всяких подбирает. Чем страшнее, тем лучше.
– А тебе важен размер, да? – спросил Алеша и внимательно посмотрел на Лизу.
Лиза покраснела.
– Уж конечно. А этот, как его… твой лох! Как его зовут? Двойное такое имя… Петр и Павел… Фрол и Лавр… Борис и… Глеб! Глеб!.. Кошмарное имя, – продолжала Ленусь. – Кролики. Все лето протрахались.
Вконец уязвленная, Лиза аж подскочила.
До дома было недалеко. Толпы молодежи гуляли по улицам, из окон пятиэтажек раздавалась пьяная ругань, смех, какие-то живые, смешные, мелкие звуки. Все, как всегда, жило, мечтало, печалилось и радовалось.
Отец уже спал. На столе стояла тарелка с холодными макаронами и сосиской. Лиза надкусила сосиску и подумала:
«Как же легко делаются глупости… Самые страшные преступления».
Она бросила сосиску и пошла во вчерашний раздрай своей комнаты.
Завтра ехать.
Утром всю дорогу Григорьич учил, распекал, требовал и грозился.
Это до того опротивело Лизе, что она не стерпела:
– Останови машину! Ну, чего ты от меня хочешь? Все случилось как случилось, зачем об этом говорить, какой смысл? Высади меня, я пойду обратно, в Москву!
– Коза! – ревел Григорьич. – Вылупила зенки – и на частокол! Демоническая женщина! Мечта поэта! Как можно было… Да он теперь опозорит тебя!
– Пусть, – сказала Лиза уже спокойнее. – Мы просто с ним ходили, дружили, с чего вы взяли еще что-то… Не собираюсь я обосновываться в вашем колхозе «Червоно дышло».
– Ну хорошо тогда, если просто дружили, тогда я спокоен. Тогда и мамочка наша не помрет от расстройства, инсульта какого-нибудь? А?
– Да хватит! Я сейчас об учебе думаю.
– Ты там себе заведешь кого-нибудь, я знаю, и опять, опять начнутся любовь, морковь, кровь… – снова разгорячился Григорьич. – Не смей там!
– Зачем ты тогда меня везешь назад? – спросила Лиза в упор.
Григорьич примолк.
– Надо.
– Да зачем?!
– Ну, я боюсь оставлять тебя одну в Москве… пока Ленусь не переедет к нам.
Лиза замолчала. Перевела взгляд на бегущие за окном машины, начинающие желтеть деревья. На самопальные кресты погибших на дороге, внезапно бросившиеся в глаза.
– Когда они переедут? – промолчав около получаса, спросила она.
– Они купили квартиру, делают ремонт. Пока мы с матерью поконсервируемся тут, на природе. А они поживут у нас, приглядят за тобой. Да чтоб ты ничего не наколбасила!
Лиза опять замолчала. Деревья кончились. Начались поля. Пышные поля, желтые, спелые. По ним двигались вдалеке, испуская пылевые облачка, меленькие насекомые комбайны.
– Ясно, а как долго они будут у нас?
– Не знаю… может быть, долго. Но нам-то что! Живи и учись, они будут за тобой смотреть… Ну и… мы будем звонить.
– Понятно! Значит, никакой личной жизни у меня не будет. Прикольно…
– Розы откуда дома? – закипел Григорьич.
– Это не мои. Это Ленуси.
– Да, наверное, мои…
– Я что… несвободна? Дом – тюрьма?
– Тюрьма, ты слишком резво за гуж взялась, детка… – отрезал Григорьич, и дальше они ехали молча.
Первым, кого они увидели, только въехав на улицу, был Глеб.
Он ехал откуда-то со стороны леса – с Борькой Гапалом, на велосипедах. Причем Глеб ехал на Лизином. Видимо, взял его у Нины Васильевны. Ветер ставил дыбком Борькину паклю на голове, кудрявую и бело-серую, как залежалая вата.
Глеб кинулся к машине, облокотился на открытое Лизино стекло и просунул руку поздороваться с Григорьичем. Он был одет в непонятного цвета майку и вечные джинсы.
– Приехали… я уж думал… – начал Глеб, пыхнув дымом в салон, так радостно, что Лиза вжалась в сиденье.
– Ладно, Глеб, нам некогда, мы тяжело ехали. Отдохнем, тогда…
Григорьич поехал дальше. Лиза чувствовала щекот в ногах. В голове пульсом била кровь.
Она знала, что Глеб поймает ее сразу же, раскусит на раз-два. Не страх, а другое чувство примешалось к вине. Что-то пошло не так. Глеб был другим.
Он пришел вечером, еще не стемнело. Принес букет белых крупных астр и положил его на перила крыльца. Лиза услышала натянутый разговор во дворе. Григорьич беседовал с Глебом про работу, про огород, про погоду. Пора было убирать лук.
– Иди, там твой этот… – сказала Нина Васильевна, входя к спрятавшейся в дальней комнате Лизе.
– У меня голова болит.
– Что, даже не выйдешь?
– Не знаю.
Нина Васильевна вышла, и Лиза закрыла лицо.
