Она так сидела минут пять, вжимаясь в кресло, пока кто-то не тронул ее. Лиза вздрогнула и открыла глаза. Перед ней на одном колене стоял Глеб.
– Вот видишь, ты даже не вышла… – улыбался он, и морщинки разбегались от его глаз.
– У меня голова болит, – начала оправдываться Лиза, стараясь не глядеть на Глеба.
– Как съездила? – В его голосе сквозило подозрение.
– Все хорошо.
– Я чуть не умер здесь без тебя. Идем.
– Куда?
– Раньше ты не спрашивала – куда, шла, и все дела. В лес… в наш лес.
– В лес… Нет, я устала. Голова…
– Ах, голова… Сейчас я полечу твою голову.
И Глеб, поддернув Лизину юбку, поцеловал ее коленку. Но даже в полумраке комнаты он заметил, что у Лизы на коленке красное пятнышко. И на второй коленке оно тоже было. Глеб ничего не сказал, только вскинул глаза на Лизу. Губы его чуть улыбнулись, а ноздри вздрогнули.
– Мама с папой зайдут, – оттягивая юбку, испугалась Лиза.
– Не зайдут. Они пошли к Отченашу в баню, их Фаина позвала…
Глеб взял Лизу за запястья и дернул к себе так, что она свалилась на него сверху.
– Отпусти меня! – взмолилась Лиза, сдувая с лица волосы. – Я прошу тебя, я умоляю тебя… Не надо…
– Вот как… я от тебя таких слов не слыхивал, кохана… Очнись уже… Тут я… Твой Глеб…Только твой… А ты-то – моя?..
Лиза снова попыталась вырваться, но Глеб сильно ее держал, и ей не нравилось это.
– Ну что ты вырываешься, это бесполезно, знаешь ведь…
– Я хочу… Я тебе должна что-то сказать. Я тебе хочу сказать, что…
– Молчи, – прошипел Глеб и закрыл ей рот поцелуем.
Лиза сникла, обвила его шею руками, и словно прорвалась плотина, вода пошла крушить бетон и камень.
«Посмотри, как изменилась природа, пока меня не было. Ласточки собираются улетать. Смотри, больше нет лилий, отцвела кубышка, превратилась в зеленые сосочки, шиповник стал алым, орехи созрели, цапли ушли в далекую пойму, и скоро совсем не будет ничего, ничего, только тишина, темнота, и одни звезды сменятся другими, морозными, покосилась чаша Медведицы. Мы выпьем холода…» – думала Лиза, но боялась произносить все это вслух.
Под лодкой журчала теплая вода мелководной Гончарки. Тростник пел от ветра, собирая в себя все томление наступающей осени, всю ломкость новой жизни, приходящую на смену доброму тугому лету, когда крепли стебли и чесали мимо стада гусей и лебедей. Когда ястребы летали низко над рекой, подцепляя кривыми желтыми клювами зазевавшуюся рыбу.
Они гнали лодку на осеннюю стоянку к прикрепам. Катер украли за те три дня, что Григорьич и Лиза были в отъезде. Григорьич был вне себя от ярости. Он рвал и метал. Но было логично, что катер увезли и сдали на цветмет: все-таки умные люди к катеру строят гараж. Но Григорьич был еще не совсем обтерт новой обстановкой. Не ожидал он, что местная алкашня будет воровать его сети и раколовки, а добытых раков и рыбу продавать дачникам… А потом еще и чистить плохо закрытые дома.
Лиза сидела на корме, Глеб на носу. Она куталась в шерстяной свитер Глеба, который он очень любил и почти что не носил. Бабкин подарок.
– Знаешь, – сказала она, когда они вырулили в чистую протоку, ведущую из озера к большой воде, – я думала, что буду любить тебя… Никогда не думала, что такое скажу…
Ее слова утонули в подступивших слезах.
Глеб подруливал веслом, вода вихрилась и закручивалась в колечки.
– Я тут подумал, что мне нечего тебе подарить на память. Совсем нечего. Вот, только это.
Он снял с себя крестик, совсем простой и порядком ношеный, и надел ей на шею. Лиза снова залилась слезами, которые Глеб все сцеловал.
Когда Лиза пришла домой, Нина Васильевна случайно увидела Глебов крестик.
– Ты сошла с ума со своими любовями! Все! У тебя совсем нет мозгов! Это его крест, а ты наперла его на себя! Ему нести свой крест, а тебе – свой! Немедленно отдай!
Чтобы избежать еще большего скандала, Лиза побежала отдавать крест. Глеб сидел у колонки и переплетал рукоять плети новой оплеткой.
– Понятно, – ничуть не удивился Глеб. – Был бы золотой да новый…
Лиза, вздыхая, протянула подарок. Глеб взял и нацепил его на шею с тяжелым вздохом:
– Добре… Своего креста я врагу не пожелаю. А тебя, кохана, все равно какие-то силы охраняют. Иначе б ты не была ведьмой.
– Я не ведьма… Я не умею колдовать…
– Да, и целоваться не умеешь.
Начались главные работы по уборке урожая. Ненасытные, выбеленные известью прямоугольные зевы погребов принимали в себя все, что земледельцы наработали за четыре месяца страдной поры.
Глеб вертелся у Отченаша, Григорьич поймал его на меже:
– Поедем в Обуховку.
– А Лиза? – обрадовался Глеб.
– Да только перепашем и вернемся.
Глеб немного осел. Но подумал, что после работы, в которой он забудется, он непременно снова зайдет к ним в дом, сядет за стол как свой, и она будет подавать ему что-нибудь, склоняясь каждой своей ложбинкой, – и даже обрадовался.
Они приехали в Обуховку, где ему безмерно были рады все соседские бабки. Набежали глядеть, обнимали за шею, улыбались беззубыми ртами и радовались, как какому-то светлому пятнышку среди серого вечера.
