– Да я, вообще-то, к жене приехал! И очень кстати тебя вот тут и заграбастал!
Глеб оскорбился невозможностью попасть в самое пекло прямо сейчас и выпалил:
– Мой дед был краснофлотец!
– А ты крапивник. Тебе только с сада рябину красть.
Глеб, покраснев, хотел ответить, но не нашелся что.
В кабинете, доверху набитом документами, картотеками и папками, повисла нехорошая тишина.
– Рябину? Это у кого я крал рябину?
– Ну калину… Червону… – с усмешкой сказал Суриков и воззрился на Глеба. – Ты в курсе, что весенним идешь?
– В курсе, – поник Глеб. – Только мне паспорт…
– А в курсе куда?
– На войну?
– Да что ж ты… Хай бог милует… Мамку твою депортировать… Гражданства нет, паспорт хохляцкий. Этот ваш Ярослав Адольфович… Геннадьевич… В детский дом.
– А Маринку?
– Маринку тоже в детский дом!
– Вы че, охренели?
В это время, затаскиваясь в дверь, широкобедрая начальница паспортного стола больно толкнула Глеба в спину.
– Э! Ты потише тут физдифи! Расфиздифелся, Горемыкин! А то поедешь в отделение и сядешь! Да я тебя бы давно вот этими руками вот посадила, если б не знала, что твои все без тебя по миру пойдут. – И, обратившись к полковнику, нежно добавила: – Мишке борща налей, совсем первого не ест…
Суриков улыбнулся в бородавки и снова посуровел.
– Рита, этому выдай справки, что он соколик.
– Да уж… давно ждем! – заколыхалась начальница, согнувшись в поисках чистой бумаги. – Горемыкин, иди… Максим Максимыч на машине как раз… Я тебе сейчас справку, и поезжай, на учет вставай! Быстро! А то совсем сопьешься тут у нас.
– Да мне нужен паспорт только, – сказал Глеб тихо и, подойдя к столу, бросил на него зеленое, как его жизнь, свидетельство.
– Ну вот! Без бумажки ты…
Суриков покраснел и разразился утробным сипением. Так он смеялся. Начальница тоже звонко и противно заржала:
– Ты своими хохляцкими бумажками задницу подотри. У вас гражданства нет.
Глеб сморгнул и почувствовал, как в голове начинает стучать кровь.
– Иди! – быстро шлепнув на лист бумаги печать, крикнула Маргарита Львовна. – Твоя мать тут сколько уже киснет?
– Семь лет.
– Ну, тоже хорошо. Значит, скоро вы все, мазницы, станете гражданами России. А ты еще новой родине и долг отдать успеешь. Вали давай!
– Стоп, куда вали! – перебил жену военком. – Иди вниз, жди меня. Я минут через пятнадцать выйду…
И Глеб, развернувшись, пошел по коридору.
– Ну и хорошо. Все так все.
Москва утопала в дождях, дожди превращались в стекло, и там, далеко, в другой жизни, Глеб постепенно переставал ходить к москвичам. Его как отрезало от них. Все больше времени он проводил на ферме, куда устроился на коровник. Лелька тоже внезапно потеряла его. Не за горами была армия.
Нужно было как-то пережить зиму и окончательно поставить все точки. Мать по-прежнему звонила Ленусе раз в неделю, но ничего не говорила о Глебе. Перестала звонить и Маринка.
Прошло три недели, как уехала Лиза. Белые мухи налетали и, уносимые ветром, ложились, медленно тая на еще не остывшей земле. Лес стал красен и желт от опавшей хвои. Денежками рассыпались по холмам осенние грибы – фиолетовые рядовки, пляшки поганок, широкие шляпы свинухов, зонтики с крапинами, зонтики с лохмами, серые уроды-чесночники и накрытые грустными шляпами бахромчатые грузди.
Нина Васильевна делала запасы от нечего делать, прогуливаясь с Бимом по одним и тем же бархатным холмам.
Иногда она встречала в лесу Глеба, кивала и, деловито тыкая палкой в мох, проходила дальше, перекинувшись с ним короткими фразами. Глеб обычно, закутавшись в плащ, сидел под тройкой сосен и курил. В этом месте они часто сидели с Лизой еще каких-то два-три месяца назад. Сидели молча, смотрели друг на друга, глаза в глаза, и не было тогда вокруг больше ничего и никого, кроме них.
Со слов Нины Васильевны, часто звонящей в Москву, Лиза училась в академии и учеба ей нравилась. Глеб тоже ходил с ней, слушал… Сначала они с Ниной Васильевной ходили звонить к почтарьке вместе, но Нине Васильевне не нравилось, что Глеб всегда хочет отобрать у нее трубку, да и почтарька Любочка сушила уши, а потом разносила по селу новости.
Глеб стал ездить в райцентр на Реве, чтобы заказать переговоры с почты. Но не мог застать Лизу дома, пока почта работала, и тогда написал ей письмо.
Лиза обревелась, получив его, и два дня ходила как убитая. Но все с нее сошло как с гуся вода. В академии на ее факультете училось больше мальчиков, и все мальчики были симпатичные. Она снова была на волне, среди таких же, как она, в основном юных и прекрасных.
Глеб не получил ответа.
Несколько раз он подкатывал к Маринке, чтобы она набрала Лизе. Маринка шла и набирала с телефона своего нового хахаля Семёна, у них дом был телефонизирован, к счастью, связь теперь была в любое время. Но к телефону, по словам Маринки, постоянно подходила «какая-то баба» или «какой-то мужик».
