Ленусь и Мишуня днем постоянно торчали дома у телевизора, только поздно вечером Мишуня со своей братвой ехал куда-то за деньгами и иногда сутками пропадал. Но звонить в Москву часто было дорого, и никто не давал этого делать. Однажды Маринка все-таки дозвонилась, и Лиза была дома. Лиза неохотно и едва слышно говорила с ней. Ленусь спала после гулянки.
– Напиши ему, напиши, Лизунчик! Я умоляю тебя! Напиши, что случилось, ведь он ждет! Напиши ему хотя бы три слова, не можешь ведь ты вечно молчать! Милая, любимая моя! Напиши!
Лиза, трясясь от слез, начала писать. Но что писать, она не понимала.
Что ей теперь писать? Что она жива, что отрезала волосы и теперь ходит с короткой стрижкой? Что она передружилась со всеми парнями на потоке, что вчера гуляла по Арбату и курила кальян с какой-то ерундой, от которой ее унесло? Что ему писать? Что ей нравятся несколько мальчиков, что она ходила к бывшему однокурснику на день рождения, он предложил остаться на ночь и только надвинувшийся внезапно ужас заставил ее ловить такси и ехать домой? Что писать? Что Ленусь водит ее в дорогие рестораны и купила билеты в Прагу встречать миллениум? А он, Глеб, он-то вообще знает, что такое миллениум?
Лиза писала письма и рвала их дома, ночью, писала и рвала днем на парах, но ей все равно казалось, что эти жалкие строчки и куски бумаги кто-то прочитает, узнав о ее падении.
Наконец, бросив на бумагу несколько строк, она запечатала конверт и отправила Глебу.
Он позвонил в три часа ночи. К телефону подошел Мишуня.
– Да…
– А Лизу можно?
– Лиза в такое время спит. А вот что тебе не спится? Иди напейся и спи.
Лиза на эти слова выскочила из комнаты, но злой Мишуня уже со всей дури ударил трубкой по базе.
– Пес! – выругался он и пошел в спальню.
Лиза, онемев, стояла посреди гостиной. Машины, шипя и гудя, проезжали за окнами, и в переулках было слышно, как они растаскивают на шинах еще не убранную дворниками грязь.
– Я тоже грязь, – подумала Лиза. – Пусть я получу за это.
Наутро она встала с головокружением, которое не проходило около двух недель. Через пять дней пробилась со звонком Маринка. Лиза, болея, пропускала пары. Ленусь и Мишуня поехали на день рождения друга в казино «Черри» на Новом Арбате. Там они могли пробыть долго, но Лиза все равно боялась звонить даже подругам, чтобы они не приехали не вовремя: Мишуня и Ленусь приходили под коксом.
– Лизка! Что у тебя с голосом? – спросила Маринка.
– Болею. Как мама? Как все?
– Ну, ты написала письмо? После того написала?
– Написала… а что такое…
– Что ты ему написала, Лизанька?
– Тебе-то что… – Лиза сделала паузу. – Что… все.
– Ты его бросила?
– Нет, но… я написала, что все должно закончиться. Мы… люди с разных… планет.
Лиза зашмыгала носом.
– Ой, миленькая, что ты наделала… Он же повесится…
Лизу подбросило на кровати.
– Что случилось? Он что-то рассказал про меня? Кому? Маме? Кому? И что?
– Он рехнулся просто! – заревела в трубку Маринка.
– Так, слушай, вылови это письмо. Оно в голубом конверте с желтой маркой. Я не знаю… забери его у почтарьки, отдай его моей матери. Нет, сожги его. Нет, брось его в ваш этот… гольюн*, или как ты его называешь. Слышишь? Забери… Может быть, я приеду… Может, на Новый год! После него. Не смей показывать его Глебу.
– У-и-и-и… – запищала Маринка. – Если он его возьмет… Он не доживет до твоего Нового года.
– Я сама ему скажу.
– Ты не сможешь, мать! Лизанька, цветочек, я прошу, ты не пиши ему такого больше.
Лиза бросила трубку и откинулась на подушку.
За эти несколько недель она исхудала и побледнела. Деревенская свежесть лица и мягкость тела снова сменились углами просвечивающих косточек. Теперь она была одной из тех, кто беспричинно изводит себя голодом и тоской, днями валяясь дома в постели, а ночами угорая по клубам.
У Лизы стучали зубы. Она пошла на кухню налить себе воды, но рука так дрыгалась под краном, что ей стало страшно.
Ослепительный московский октябрь сменился ноябрем. Лиза все еще болела и чахла, но через ее худобу и бледность стал прорисовывается новый образ. В нем не было никакой тайны и томности. Наоборот, набравшись от Ленуси и Мишуни их словечек и скопировав их единственно возможное, как ей казалось, поведение, Лиза словно спрятала лицо.
Со временем она вполне могла бы стать достойной сменой Ленуси. Полное безразличие к себе говорило о скрытом отчаянии. И действительно – в наушниках, с вечным «Сплином» в ушах, Лиза училась и вообще жила машинально, порой не замечая простых вещей.
Новый год нового века, который многие, обсчитавшись, провозгласили «миллениумом», сестрой решено было отмечать в Праге. Лизу решительно нельзя было оставлять одну, и ее брали с собой – на самом деле для того, чтобы Ленусе было не скучно: отношения с мужем трещали по швам.
Ленусь купила Лизе новогодний наряд. Серебряную юбку-колокол в пол, прозрачную черную фатиновую блузку и серебряные туфельки. Лиза выглядела сногсшибательно. Но не было больше ни рыжей гривы, ни озорного блеска в глазах.
