Она уже собралась задать новый вопрос, но мощный храп прервал ее на первом же слове. Устав от целого дня работы, толстая эфиопка, откинувшись назад, на подушки, брошенные прямо на пол, широко раскрыв рот и положив руки на огромный живот, погрузилась в сон. Катрин улыбнулась, затем, устроившись поудобнее в подушках, задумалась.
Через восемь дней Катрин совершенно преобразилась. Спокойная безоблачная жизнь, которую она вела
У Фатимы, отличная пища, долгие часы безделья в бассейне с теплой, горячей или холодной водой, а главное, невероятно сложные процедуры, которые проделывала с ней эфиопка, сотворили чудо. Тело Катрин потеряло чрезмерную худобу, оно вновь обрело великолепие и расцвело, а кожа стала тонкой и нежной, как лепесток цветка. Катрин уже привыкла к странным одеждам и теперь с удовольствием стала их носить.
Много раз, пока она находилась у Фатимы, Абу-аль-Хайр приходил повидаться с ней, но ни Готье, ни Жосс не смогли с ним прийти. Его посещения были кратковременными, достаточно церемонными, словно он приходил проверить, как обстоят дела с редкостным предметом, который он нашел и отдал в починку.
Ему удалось прошептать ей, что он еще не нашел способа ввести ее во дворец, что в уме у него разные планы, но это вовсе не успокоило Катрин. Она чувствовала себя готовой к борьбе. В больших зеркалах из полированного серебра в массажных залах она видела теперь великолепные отражения, и ей так хотелось испробовать свое могущество. Но Фатима еще не была полностью удовлетворена.
— Терпение! — говорила она, гримируя ей лицо с тщательностью художника. — Ты еще не достигла того совершенства, к которому я тебя веду.
Она тщательно прятала свою прекрасную подопечную в недрах дома, и только ее служанки и евнухи могли приблизиться к ней. Однажды утром, когда Катрин выходила из бассейна, она увидела Фатиму, оживленно разговаривавшую с пожилой женщиной, разодетой в пышную зеленую парчу. Эта особа с глазами человека, лезущего не свое дело, дерзко рассматривала Катрин. Казалось, обе женщины спорили, и Катрин поклялась бы, что она и была предметом их спора. Когда старуха исчезла, прошлепав туфлями без задников по плитам сада, Катрин спросила Фатиму, кто была эта особа. Эфиопка только пожала плечами и сказала:
— Да это старинная моя подруга! Но если она придет еще раз, ты с ней будь любезной, потому что она может для тебя сделать очень много в случае, если ты пожелаешь хозяина более… стоящего, чем врач…
Больше Фатима ничего не сказала, и Свету Зари пришлось домысливать. Смысл ее слов, по правде говоря, она понимала. Разве Абу не сказал ей, что Фатима — сводня из сводниц? Катрин ограничилась тем, что мягко заметила:
— Более стоящего хозяина… конечно, но я была бы счастлива, если бы благодаря этому хозяину я бы смогла, наконец, узнать чудеса Аль Хамры.
— В этом нет ничего невозможного, — ответила Фатима.
На следующий день после визита старухи в зеленой парче Фатима разрешила молодой женщине выйти из дома и пройти по рынкам. Катрин любила бродить по горячим, пыльным, покрытым тростником улочкам, в мелких лавочках которых постоянно натыкалась на какие-то чудеса. Два-три раза Катрин уже выходила в город, конечно, тщательно завернутая в покрывало и охраняемая с обеих сторон двумя служанками, не отходившими от нее. За ними шел евнух, неся под мышкой плетенный из носорожьей кожи кнут.
Так же было и в это утро. В сопровождении охраны Катрин, завернувшись в большое, легкое атласное покрывало цвета меди, из-под которого выглядывали только ее накрашенные глаза, спокойным шагом направилась к большому рынку шелков, находившемуся почти у самого основания лестничных перил Аль Хамры. День ожидался очень Маркин. Над городом стоял синеватый туман, и горожане поливали улочки водой, пытаясь сохранить хоть чуточку свежести и прибить пыль. Это был единственный час, не считая сумерек, когда можно было с удовольствием выйти из прохлады домов. Но жара ни в какой мере не мешала обычному оживлению в рыночные дни в Гранаде.
