– Ты не отвечал на мои письма, я и перестал писать. Прости меня за это, я знаю, что тебе было тяжело. Но прошло уже столько лет, – мужчина заметил перемену на лице приятеля. – Да, сглупил! И вообще не с того начал, мы столько не виделись, а я о письмах. Прости. Но мы оба хороши. Теперь-то мы с тобой наболтаемся! Я тут, на месте, работу нашел. Буду к тебе каждый день в гости ходить! Отомстим за потерянные в разлуке годы!
– Марвин, ты не должен меня неправильно понять…
– Вдвоем сглупили по юности, ничего, Айзек. Я ж почему тут. Недавно ездил в местный музей бабочек. Помнишь мое увлечение? Ты не представляешь, это фантастика! Это подтолкнуло меня тут остаться подольше, а потом подумал, что тут ты и…
– Марвин, – Айзек говорил как-то тихо, его занимали мысли о другом, но надо было что-то сообщить другу детства и сделать это побыстрее, чтоб снова погрузиться в нечто важное и не отвлекаться более на то, что могло случайно вот-вот всплыть и сделать больно; надо было раствориться где-нибудь; где-нибудь в себе.
– …Да! Так что если ты думал, что наша встреча – радостная случайность, это вовсе не так. Не угадал ты, дорогой Исакито! Все не случайно!
– Я просил тебя не называть меня так.
– Не меняешься, Исакито! Как я тебе рад! – Марвин обнял друга и вразвалочку поплелся с ним, держа под руку. – Ты ведь еще тут живешь, как раньше? В материнском доме? Раз я тебя встретил, верно, что да. Так дай скажу радостную новость! Специально ради тебя мне пришла в голову мысль поселиться тут, в твоем районе! Здорово? Еще как здорово! Мне так хотелось удивить, потому и не стал опять начинать писать тебе, а вот так разом выкладываю тузы на игральный стол.
– Марвин! – Айзек остановился и посмотрел на Марвина уже не через пелену мыслей, а прямо в глаза, подмечая, как за годы изменился бывший друг. На тощем лице расположились под глазами синяки и морщины. Вьющиеся пряди светлых волос из-за дождя сосульками свисали на плечи. Небрежная щетина покрывала заостренные скулы. Только сейчас мужчина заметил, что его товарищ на полголовы ниже его самого. Единственное, что осталось неизменным – теплые желто-зеленые глаза.
Сам Салливан тоже за это время не стал моложе. Но изменения отслеживались не так выразительно, как на лице Марвина. Густые темные волосы не стали реже, но приобрели кое-где серебряный блеск, жемчужная улыбка стала реже появляться на лице, линия бровей стала чаще хмуриться, а выразительность каштановых глаз лишь приобретала с годами серьезность.
– Да? – улыбнулся тот.
– Оставь меня.
– Не теперь, Салливан! Мне столько хочется тебе рассказать!
– Марвин, прошу.
– Знаю, я тебе, наверное, уже надоел своей болтовней, – улыбка Марвина сползла с его лица, превратившись в сожаление. – Я тебя ею еще в детстве замучил. Но мы не дети теперь, и, Исакито… Нам надо поговорить о том, что случилось. Ты меня постоянно отгонял от себя, так послушай хотя бы теперь.
– Я хочу оставить детство позади, а вместе с ним и… Нет. Я хотел сказать, что мне теперь не интересно.
– Стой, дослушай меня! – Марвин схватил Айзека за рукав его пальто и, увидев, что Салливан рассерженным взглядом смотрит на его руку, одернул ее. – Мне действительно надо много чего сказать. Но воля твоя, я могу молчать. Я готов не говорить, а слушать тебя, Салливан. Стой!
Айзек ничего не ответил. Лицо его имело раздраженную гримасу, пропитанную отвращением. Он быстрым шагом ушел и не поворачивался до той поры, пока не очутился на углу дома. Собственно, и оглянулся он этот один раз только для того, чтоб убедиться, нет ли за ним преследования. А Марвин еще четверть часа стоял на месте, пока его плавно обтекала волна прохожих по сторонам и усилившийся дождь сверху. Он надеялся, что друг вернется. Вернется и выслушает его. Этого не случилось. Дождь усилился, и Марви хотелось вместе со стекающими с его одежды каплями убежать вниз под канализационную решетку и раствориться среди прочей воды.
***
Айзек захлопнул дверь. Его переполняли эмоции. Повесив пальто и упав в бордовое кресло, стоявшее на балконе, Салливан смахнул с тумбы, что стояла рядом, дохлую моль и взял пачку сигарет. «Попить чай? – он саркастически засмеялся и начал щелкать зажигалкой. – Неужели Бопре считает, что это поможет?». Айзек втянул в себя порцию дыма и, вновь приняв смиренное положение лица, прикрыл глаза. Отбивали дробь падающие с высокого неба капли дождя. Шумел город. Оттряхивая ненужный пепел в подставку для горшка, Айзек Салливан втягивал в себя дым. Он уже ни о чем не думал, только слушал маршировку капель по крыше здания. Сегодня у Салливана выдался сложный день. Но вишенкой на торте был Марвин. Встреча с ним стала самым мерзким событием. И отвращение это уходило с корнями в его юные годы, а быть точнее, в один случай, что изменил жизнь Салливана на две неравных части, что без конца шли в противостояние друг с другом. И засыпая, Айзек тонул в том, что было в первой части его жизни, и оттого ненавидел вторую, в которой жил.
