Время мира полностью

К тому же громадность, мощь империи обеспечивали ей, принимая во внимание скромные масштабы местного потребления, обильные излишки продукции: мясного скота, пшеницы, кож, лошадей и даже текстиля… С другой стороны, Турецкая империя унаследовала великие городские центры и творения ислама. Она была усеяна торговыми городами с их многочисленными ремесленными цехами. Впрочем, почти все города Востока поражали путешественников с Запада своей активностью и своим оживлением: Каир, бывший на свой лад столицей, крупным паразитическим центром, но в то же время и источником энергии; Алеппо, расположенный в чудесной местности посреди плодородных земель, размером примерно с Падую, «но без единого пустыря и перенаселен» («ma senza nessun vacuo e popolatissima»)³⁰⁹; даже Розетта, «город весьма большой, очень населенный и приятно застроенный кирпичными домами, сильно, на два туаза, выступающими над улицей»³¹⁰; Багдад и его оживленный центр с «шестью или семью улицами… лавок купцов и различных ремесленников, улиц, [кои] на ночь запираются — одни благодаря воротам, другие — большим железным цепям»³¹¹; Тебриз на окраинах Персии, город, «восхитительный своею величиной, своей торговлей, множеством своих жителей и изобилием всего, что необходимо для жизни»³¹². Эдвард Браун, член Королевского общества, оценил Белград во время своего посещения в 1669 г. как «большой, сильный, многонаселенный и крупный торговый город» («а large, strong, populous and great trading city»)³¹³. Это же можно было бы сказать почти обо всех турецких городах Африки, Азии, Балкан (где они были белыми городами, villes blanches, в противоположность темному миру деревень)³¹⁴.

Так как же поверить, будто все эти города, старинные и помолодевшие или новые и порой более близкие к западным образцам, расцвели бы в Турции, пребывающей в упадке? Будто все то, что повсюду рассматривается как признак подъема, могло бы здесь быть признаком распада?

Еще большая ошибка — сводить экономическую историю Турецкой империи единственно к хронологии ее политической истории. Последняя относится к числу наименее надежных, если судить об этом по колебаниям историков Турции. Для одного из них ³¹⁵ империя будто бы достигла своего политического зенита с 1550 г., на протяжении последних лет правления Сулеймана Великолепного (1520–1566 гг.); для другого, заслуживающего не меньшего доверия ³¹⁶, упадок будто бы наметился начиная с 1648 г. (следовательно, столетием позднее), но эта дата, которая увидела заключение Вестфальского мира и убийство султана Ибрагима I, все еще более европейская, нежели турецкая. Если совсем уж необходимо предложить какую-то дату, то я бы предпочел 1683 г., сразу же после драматической осады Вены (14 июля—12 ноября 1683 г.), когда в Белграде султан повелел удавить великого визиря Кара Мустафу, несчастного героя этого предприятия³¹⁷. Но никакой политический рубеж не представляется мне абсолютно приемлемым. Скажем еще раз: политика не существует вне связи с экономикой, и наоборот, но «упадок» османского могущества, когда такой упадок наблюдался, не влек за собой сразу же упадка османской экономики. Разве же население империи в XVI–XVII вв. не выросло сенсационным образом, почти удвоившись? На Балканах, по мнению Йорьо Тадича, «турецкий мир» и спрос Стамбула создадут настоящий национальный рынок³¹⁸, по меньшей мере ускорявший обмены. И в XVIII в. признаки нового подъема были заметны.

_{Город Анкара и его базар в XVIII в. Деталь картины Ж.-Б. Ван Мура, французского художника, жившего в Стамбуле в 1699–1737 гг. Амстердам, Государственный музей.}