Надписей в казарме вообще оказалось много — угловатых и аккуратных, меленьких и разлапистых. Чересчур много...
Возникали серьезные сомнения в том, что оставлены они проживавшими в казармах солдатами. Ведь те были чистюлями, а писавшие... Белоснежные подушки на нескольких кроватях были измазаны красно-коричневой грязью. Очевидно, на кровати, застеленные покрывалами цвета топленого молока, энтузиасты пульверизаторной каллиграфии залезали прямо в ботинках. Чужаки? Гости?
«Вещи суть зло», — прочел Эстерсон при помощи «Сигурда».
«Я, Вахрам Яш, обязуюсь освободить свой свет не позднее чем через десять дней!» — прочла Полина.
А под самым потолком чернел афоризм, каждая буква которого была величиной с человеческую голову.
ВЫХОД ЕСТЬ. ВЫХОД ЕСТЬ СМЕРТЬ. ТАК УЧИТ ВОХУР
— Слушай, какие странные все-таки люди эти клоны! Я думала, они чистоплотные. А оказалось — свиньи похуже нас! Додуматься только — в казарме на стенах писать.
— Я сам ничего не понимаю... И, кстати, кто такой этот Вохур, который всех учит?
— Спроси меня что-нибудь полегче, Роло. Про клонов я мало знаю — кроме того, что они не пьют нефильтрованное пиво и не едят мой любимый сыр «Дор блю», поскольку всякая муть и плесень суть зло. А тут вот написано, что «вещи суть зло». Все вещи, что ли?.. Не перебор? Может, это вообще не клоны писали? Как-то на них это непохоже... Клоны, конечно, чокнутые. Но чокнутые в какую-то другую сторону.
— Здесь были грязные однолицые бесцветики. Они приплыли из бездны, — сообщил Качхид. — Я видел их немного. Они похожи на дварвов в Дни Пузырей.
— Что еще за Дни Пузырей? — вполголоса спросил Эстерсон у Полины.
— Качхид хотел сказать, что они похожи на дварвов в период спаривания. Когда дварвы спариваются, а они всегда делают это у самого берега, вода бурлит и пузырится... Вид — сюрреалистический, сумасшедший. Таким образом Качхид хотел сказать, что клоны, написавшие эти лозунги, были похожи на бешеных дварвов. Но в языке сирхов нет слова «бешеный», как, кстати, и слова «свободный» — вместо него употребляют выражение «отринувший ценности своей общины». Поэтому он выразился так сложно.
— Понятно. То есть это были бешеные клоны, — задумчиво пробормотал Эстерсон. — Правда, как по мне, это все равно что сказать «холодный снег». Потому что снег всегда холодный.
— Когда-то моя мать рассказывала мне, что на одной из планет Тремезианского пояса, где она в ту пору работала, снег не холодный, а обжигающе холодный. Если попадет на кожу, будет ожог, потому что состоит этот снег не из воды, а из воды в смеси с каким-то хлористым соединением. Это я к тому, что у безумия тоже есть свои градации, тебе любой санитар из дурдома подтвердит.
— Хорошо. В таком случае, хотел бы я знать, — мрачно заметил Эстерсон, — куда подевались нормальные клоны?
Ответ на этот вопрос Полина, Эстерсон и Качхид узнали меньше чем через полчаса, во время осмотра спортивной площадки. Она располагалась позади плаца, на котором в гигантской посеребренной чаше, установленной на возвышении, полагалось вечно гореть Священному Огню.
Но...
Ступеньки, ведущие на возвышение, были полуразрушены, а низверженная с постамента чаша сиротливо лежала у подножия, символизируя крушение высоких идеалов зороастризма на отдельно взятой военной базе. Эстерсон, Качхид и Полина не смогли побороть искушение и взобрались на жреческие места. С этой своеобразной трибуны открывался некоторый вид — с претензией на значительность.
— Слушай, Роло, а какого цвета этот их Священный Огонь? — поинтересовалась Полина, усаживаясь в высокое жреческое кресло.
— Не знаю... Может, обычного. А может, какого-нибудь синего или кроваво-красного... В зависимости оттого, что именно горит.
— Синего огня не вижу, — отозвался Качхид, по-обезьяньи устраиваясь на спинке соседнего кресла. — Зато вижу синюю воду! Целую яму синей воды! Там! — Сирх указал вдаль.
— Это не яма, Качхид. Это бассейн. Люди в нем плавают, — пояснила Полина, присмотревшись. — Люди любят плавать! Даже однолицые бесцветики!
— Глупое занятие. Если бы люди меньше плавали, однажды у них выросла бы такая же красивая и умная шерсть, как у нас, — назидательно заметил Качхид, как и все сирхи ненавидевший водные процедуры.
— Действительно бассейн, — подтвердил Эстерсон. — Но что за странный цвет у воды?
Вскоре они уже стояли у бортика. И не могли вымолвить ни слова от ужаса и отвращения.
Даже шерсть Качхида приобрела трагический сталисто-сиреневый отблеск — свидетельствуя о крайней эмоциональной подавленности.
Вовсе не водой был залит бассейн на разгромленной базе, но ядовито-голубым, застывшим до каменной твердости строительным клеем. Установка для производства этого популярного вещества для работы с пенобетоном и другими стройматериалами стояла у самого края резервуара. Ее множественные кольчатые хоботы спускались вниз, где и врастали намертво в ядовито-синюю субстанцию.
В прозрачной же глыбе клея, словно мушки в янтаре, застыли мертвые тела.
Они будто парили — как парашютисты в затяжном прыжке.
Некоторые трупы были явственно тронуты тлением.
Некоторые казались совсем свежими.
