Он рассказал, как попал в плен и как переоделся в солдатскую форму. Его заставили колоть дрова, носить воду, а когда немецкий ефрейтор приказал вычистить сапоги, этого майор не выдержал и свернул ефрейтору челюсть. Майора увезли в какую-то деревню около аэродрома и заперли в сарай. Там уже находились военврач и сапер. Ночью дверь сарая открылась. Солдат кивком приказал им выходить. Он повел их к лесу.
Вокруг никого не было, и Кузькин шепотом договорился кинуться на этого солдата: если успеет из автомата застрелить двоих, то хоть один спасется. Но солдат вдруг отдал Кузькину автомат. Затем вместе уже двинулись к фронту. А здесь, в лесу, наткнулись на партизан.
- Кто же кого забрал в плен? - поинтересовался Егорыч.
Митька виновато шмыгнул носом и отвел глаза в сторону.
- Он у вас дипломат, - засмеялся Кузькин. - Так берешь в отряд, лейтенант? Мы не с пустыми руками.
Засады устраивали, вооружились. И еще... В одном месте - там, должно, бой шел - винтовок тридцать собрали и два пулемета.
- Далеко? - спросил Крошка.
- Километров двадцать, - ответил сапер.
В землянку торопливо вбежала Дарья и, увидев незнакомых людей, остановилась. Но тут же всплеснула руками:
- Мить! Да чего ж ты? Иди скорей.
- Куда? - удивился Митька.
- Стоишь тут, а жена родила!
- А-а? - Митька с шумом втянул воздух, щеки его побелели.
- Да иди ж! Чего стоишь? От беда с вами! Паралик, что ли, тебя разбил?
- А-а? - повторил Митька, точно забыв другие слова и глядя уже на Крошку.
- Беги, - усмехнулся лейтенант.
Митька, будто слепой, ткнувшись грудью о косяк, выскочил из землянки.
- Мальчонку родила, - объявила Дарья. - Здоровенького! А мы-то боялись.
Она засмеялась и ушла.
- Was ist los? [Что случилось? (нем.)] - спросил Карл Гот.
Военврач по-немецки что-то сказал ему.
- О-о! - глаза чеха изумленно расширились.
XII
Ранние сумерки застали Андрея возле придорожного села. Он прошагал километров двадцать, и отвыкшие за три недели от ходьбы ноги будто налились чугунной тяжестью. Над полями стояла тишина. Хлеба давно здесь убрали, настала пора бабьего лета. В селе курились из дворовых печек белесые, кизячные дымки, за околицей две женщины пахали на коровах огород. У завалинки крайней хатки сидел дед в казачьей фуражке с поломанным козырьком, обутый в растоптанные валенки. Он из-под ладони глядел на военного, свернувшего к селу с дороги, очевидно стараясь угадать, не сельчанин ли какой идет на побывку? Левая ноздря у него была вырвана, и оттуда торчал пучок седых волос.
- Здравствуйте, дедушка, - сказал Андрей. - Переночевать можно?
- А ты откель идешь? - подозрительно спросил Дед.
- От Воронежа.
- Это что... на побывку аль как?
- Из госпиталя возвращаюсь.
- Фронтовик, стал быть, - уточнил дед. - Ну и ты здравствуй. Ранило не тяжко?
- Три недели отлежал.
- А-а, - протянул дед. - Курить, може, хочешь?
- Спасибо.
- Табачок у меня свой. Духовитый, - говорил дед, вытаскивая кисет. - Я его на мяте сушу. Ты сидай рядком, погутарим.
- Да мне где-нибудь заночевать, - сказал Андрей.
- Это легкое дело. Направлю, - корявыми, черными от земли и табака пальцами он ловко сворачивал цигарку, и его темные, впалые глаза на дряблом лице блестели острым любопытством. - Переночевать не забота, Токо ныне, бывает, документ спрашивают. Гляжу, сапоги-то нерусского шитья.
- Немецкие.
- Значит, трофей?
- Трофей.
- Вот я и гляжу. Слышь, а как там?
- Где?
- На фронте, вестимо. Ты обскажи мне: кто говорит, будто немца запустили глыбко, чтоб и не выпустить, а кто и наоборот. А?
- Это маршалы знают, - улыбнулся Андрей.
- Да оно это... Говорят, у него танков много. - Дед кивнул головой в ту сторону, где у поворота улицы стояло несколько женщин: - Вишь, бабы клубятся. Похоронку опять доставили. А жинка его на сносях. От какой расклад: одни сюды, другие отседа... Супротив танки ходил?
- Видел и танки, - ответил Андрей.
- Эге... Я в девятнадцатом году англицкую танку ручной бомбой шибанул, - дед как-то сразу оживился, тронул пальцем исковерканную ноздрю. - Метина осталась. Супротив танки первое дело зараз не робеть Он помолчал и, как бы решив, что с этим юным несловоохотливым лейтенантом говорить скучно, добавил:
- Ты к Фроське ночевать уж иди. Вторая хата ее.
Да скажи, я послал. Фроська - баба ответная.
Андрей пошел к этому дому с цветастыми занавесками на окнах. У крыльца трясла решето молодая высокая женщина. Юбка из грубого шинельного сукна обтягивала колени ее длинных босых ног. Она, видимо, только что пришла домой, разулась, и запачканные глиной сапоги лежали на крыльце. Оглянувшись, когда скрипнула калитка, она прижала к груди решето и молча, обеспокоенным взглядом уставилась на Андрея.
Туго повязанный белый платок скрывал ее лоб, а на круглых щеках, словно приклеенная конопля, виднелось несколько мелких родинок. Она была в том возрасте, который делает любую женщину привлекательной, и зрелое тело хранит еще упругую свежесть юности.
- Извините, - неуверенно сказал Андрей. - Вы Фрося? Говорят, у вас можно заночевать.
- Заночевать? - широкие черные брови ее дрогнули, соединились в одну линию. - А кто говорит?
- Вон там дед сидит.
