Густав еще смотрел на обер-лейтенанта, когда Лемке испуганно закричал:
- Казаки, казаки!
Левее атакующих пехотинцев, размахивая клинками, мчались всадники. Лавина их приближалась так быстро, что стало вдруг от сверкания мелькавшей стали клинков нестерпимо холодно. Густав заметил, как один ефрейтор начал пятиться.
- Стой, ублюдок! - крикнул он. - Бегом, ко мне!
Этот ефрейтор Геринг из крестьянских сынков, однофамилец рейхсмаршала, с бегающими плутоватыми глазами, по всем наблюдениям, и мог доносить на него.
- Я... господин унтер-офицер. Я по нужде, - проговорил тот.
- Ах ты, свиное отродье! Ни шагу... Застрелю, скотина!
Он выпустил длинную очередь в прыгавшие, будто кентавры, на глубоком снегу фигуры всадников. Прямо как бы летел на черных крыльях мохнатой бурки один всадник, а пули не задели его. И в обойме автомата Густава кончились патроны. Совсем рядом уже была оскаленная морда коня и побагровевшее, искаженное яростью лицо человека. Геринг вскочил, намереваясь бежать. А Густав уткнулся лицом в землю. Его тут же обдало россыпью снега из-под копыт.
Храпели кони, леденяще-тонко повизгивали клинки, обрывая короткие вскрики. Рвал воздух беспорядочный автоматный стрекот... Ломая деревья, грохоча пулеметами, выполз танк. Всадники разворачивали коней, уносились по опушке леса. Возле оторванной чьей-то ноги лежало тело ефрейтора Геринга. Шея у него, срезанная наискось, будто вспучилась шапкой пенящейся крови.
Голова, еще в каске, откатилась, и на плотно стиснутые губы из ноздрей тоже вытекала кровь.
Лемке и двое разведчиков, пригибаясь, волокли к танку обер-лейтенанта. В одном разведчике Густав узнал Рихарда Хубе, с которым летел до Берлина. Возле гусениц танка убитый конь придавил человека в бурке.
"Мертвый кентавр", - подумал отчего-то Густав. Но всадник еще был жив, искал что-то рукой у пояса. Хубе торопливо вскинул автомат и пустил ему в грудь короткую очередь...
Танк прикрывал отступление, Солдаты толпой брели по лесной дороге, растирая щеки, носы. Обер-лейтенанта тащили на одеяле. Пуля застряла у него в пояснице, и даже сесть на танк он не мог. Все другие раненые, не способные идти, остались на месте боя. Теперь в батальоне едва ли насчитывалось полроты. У многих из-под касок, рукавов шинелей виднелись бинты. Густав часто оглядывался, недоумевая, почему русские не догоняют.
Лейтенант Штраус, устроившись на танке, старался вызвать по радио штаб дивизии. Вскоре он спрыгнул и бегом догнал солдат, тащивших обер-лейтенанта.
- Час назад русские закрыли коридор, - тихо сказал он. - Приказано выходить к реке Наре.
Рот Винера мучительно искривился:
- Значит, все напрасно? Все напрасно...
Штраус наклонил голову как бы в знак того, что слышит, одновременно хмуря брови. Сжатые губы у него мелко тряслись.
- Унтер-офицер Зиг, - громко приказал Штраус, - три человека в боевое охранение!
- Лемке... Хубе! - сказал Густав. - За мной!
Таинственным и загадочным казался Густаву этот русский лес. Мрачная, неприглядная чащоба сменилась вдруг широкими, залитыми ярким светом лужайками, где снег блестел радостно, точно полированный. В Германии леса иные, хорошо расчищенные, с пронумерованными деревьями, указателями на тропинках.
"Может быть, и характер русских так же полон загадок, как лес? - думал он. - Выйдем ли мы отсюда?"
Он почему-то вспомнил о недавнем письме Оскара Тимме, где журналист просил рассказать, что испытывает солдат у Москвы, - это необходимо было ему для книги. Вспомнилось и другое - от Паулы, которая наконец ответила маленькой записочкой, хотя Густав послал ей шесть или семь писем. Она писала напыщенными фразами что-то о героизме, о долге солдата перед фатерландом и завершала просьбой быстрее взять Москву. Он со злости разорвал это письмо на мелкие кусочки, а теперь думал, что всякий, наверное, как солдат в окопе, живет интересами своего местопребывания...
От холода ломило колени, пальцы ног в сапогах уже теряли чувствительность. Хубе и Лемке шагали рядом.
Поверх маскировочной куртки на Хубе висела бурка, и голова в белой каске, точно срезанная, лежала на громадных черных плечах.
- Шла бы за нами танковая дивизия, - сплюнув, проговорил Хубе, - уже к ночи были бы в Москве... Вот где трофеи! Это не Париж, с которым обходились деликатно. А сейчас отступаем.
- Отступаем? - удивился Лемке. - Разве такое понятие у германского солдата есть?
- Заткнись, - буркнул Хубе. - Если такой грамотный, скажи, что это означает? - и он медленно выговорил русскую фразу: "От це и все?!"
- Для чего тебе? - спросил Густав.
- Еще осенью, на юге зашли в село. Ночь была.
Дверь я выбил, зажигаю фонарь. А с кровати вскочила бабенка. Дрожит вся и пятится. Лет за тридцать ей уже, но грудь роскошная и бедра. Я тут не растерялся... Да, камрады... Потом она буркнула эти слова и кочергу цап... Хорошо каску не снял... Вот и узнай русских.
Впереди где-то затявкала собака.
- Деревня, - обрадованно произнес Лемке.
Село было в полукилометре от леса. На окраине суетились, разворачивая пушку, артиллеристы. По дороге к селу бежал кто-то с вязанкой хвороста.
