- А что есть борьба классов? У нас тоже социализм, но мы не разъединяли, а объединяли нацию, сохранили ее мозг. Это национальный социализм. И германские солдаты... много солдат - хорошие пролетарии.
Что же есть? Русские пролетарии стреляют в немецкие пролетарии. Может быть, все так хотят умирать?
"Чего он хочет от меня? - думал Волков. - Стукнуть бы его бутылкой и уйти в окно. Но там часовые".
За раскрытым окном, где была акация, в темноте слышалась какая-то возня и женский шепот: "Цо пан хоче? Ой, пан!.."
Ганзен допил вино и, поставив рюмку на край стола, засмеялся:
- Интернациональны только женщины... Но я не имею к вам зла. Сейчас есть мысль: почему вас не отправить домой? Через линию фронта... Карл! обернувшись, крикнул он. Возня за окном стихла, затем вбежал ефрейтор-шофер, тяжело дыша, с красным недовольным лицом Майор жестом указал на стол.
- Jawohl! - гаркнул ефрейтор, прижав ладони к бедрам, и опять скрылся за дверью.
- Почему не отправить вас домой? - Ганзен замолчал, оценивая эффект слов и глядя, как вздулись на скулах пленного желваки.
"Чего он все-таки хочет?" - думал Волков.
Будто угадав ход мыслей русского лейтенанта, Ганзен сказал:
- Трудно верить? Зачем отсылать пленного назад, в его армию? Но война скоро кончится. И один, даже тысяча лишних солдат в русской армии ничего не изменят. А мы, немцы, сентиментальны. Вы имеете желание?
Волков облизнул сухие губы.
- Gut, - кивнул Ганзен.
- И что за это потребуете? - спросил Волков, теперь взглянув прямо в его испещренные красными жилками глаза.
Ганзен опять засмеялся:
- Разделить мой ужин... Больше ничего.
Волков стиснул колени ладонями. Какой-то сумбур был в мыслях. Он ждал допросов, расстрела и готовил себя к этому. Но теперь в нем заронили слабую надежду. И сомнения, надежда, отчаяние - все перемешалось.
- Если бы здесь не стояла охрана, - Ганзен слегка наклонился, - вы... как это... попробовали убить меня?
- Попробовал бы, - сказал Волков.
Губы майора на какой-то миг поджались, но сразу расплылись в мягкой улыбке:
- Это солдатская прямота. Я могу ценить. Прошу взять бокал!
Волков ощутил какую-то внутреннюю беспомощность перед спокойным, приветливым тоном годившегося ему в отцы пожилого майора.
"Черт с ним, - подумал он. - Хочется же пить".
Вино, темно-красное, густое, на вкус оказалось кислым и терпким Выпив его большими глотками, он почувствовал, как по жилам разливается приятное тепло.
- Bitte... Солдат должен быть рыцарем, - наливая опять его бокал, проговорил Ганзен. - Иначе будет... не солдат, а только убийца.
Ганзену, должно быть, и самому нравилось то, что он говорил, и после каждой фразы он как-то вкусно причмокивал губами.
Ефрейтор принес жареную курицу в чугунном судке, расставил тарелки.
- Мы, это я - немец и вы - русский, будем есть польскую курицу и немного пить французское вино.
Так?
- А что изменится? - спросил Волков.
Ганзен с каким-то откровенным любопытством взглянул на него.
- О... Все любят, когда есть доброта. Это не наша вина, что приходится стрелять. Но у русских все. . гиперболично. Я читал одну книгу. Ваш царь Александр-I победил Наполеона и затем ушел, оставил власть; как бродяга, ходил по деревням. Стал... религиозный фанатик.
Волков никогда не слыхал об этом и удивленно поднял брови.
- Армию Наполеона победил не царь. Русский народ.
- Это русская черта - преувеличить значение массы, - Ганзен пальцами разрывал крылышко, стараясь не закапать мундир. - Очень русская. Это еще от чувства стадности.
Где-то далеко щелкнуло несколько выстрелов.
- Bitte, - Ганзен взял бокал и повторил: - Солдат должен быть рыцарем. Иначе нет романтики. Я очень уважаю смелых людей. Есть трофейные парашюты.
И нетрудно вместо бомбы посадить в самолет русского лейтенанта Так?..
Закончив ужин, Ганзен встал.
- Это все, - будто сожалея, что им надо расстаться, проговорил он, кивнув ефрейтору. Ефрейтор щелкнул каблуками, а когда вышли за дверь, озлобленно ткнул Волкова кулаком в спину.
У веранды солдаты играли в кости. Один из них равнодушно взглянул на пленного лейтенанта. Его больше интересовал счет. Счет, видимо, оказался хорошим, и солдат, радостно хрюкнув, подвинул к себе кучку денег.
XVIII
Ефрейтор отвел Волкова в подвал и, сунув ему толстый журнал, гулко прихлопнул дверь. В подвале было темно, чуть светился лишь узкий проем оконца, переплетенного решеткой. Скрип засова неприятной дрожью отдался в раненом боку.
Из оконца свет падал на сырые, грубые камни стены.
А за оконцем, где-то в кустах сирени, ярко облитых лунным светом, безмятежно пел соловей, то умолкая на миг и, видно, прислушиваясь, не ответит ли подруга, то снова высвистывая замысловатые трели.
Волков подошел к оконцу и дернул решетку: толстые ржавые металлические прутья не шатались.
В лунном свете он рассмотрел журнал, который дал ефрейтор. На обложке Гитлер у большого глобуса.
