Близость Турнира начинает давить на мои плечи по-новому. А что, если до открытия я не успею встретиться с Кирстен? И меня в первом круге Турнира убьют. Или ранят? Так, что придется долго отлеживаться? Я ничем не смогу ей помочь, и мы больше не встретимся.
Уже не могу относиться легко к собственной смерти. Понятное дело, умирать я никогда не желал, но...
Не знаю, как описать это чувство.
Наверное, так: душа не выдержала. По швам разошлась. Открылись новые даже не уголки, огромные пространства, и все они заполнены Кирстен. Так что сражаться я буду не за свои честь и имя. Даже не за родной город. Выйду бороться за то, чтобы иметь возможность ее снова увидеть.
Я уже навел про нее справки. Выяснил все, что возможно узнать. Она числится рабыней при эльфе. Тот выкупил девушку и младенца из городских рабов после того, как те стали сиротами. С родителями у Кирстен история мутная. Да и сам эльф подозрительный тип, надо про него отдельно узнать. Но история с сестрой правда.
Вот так. Лучшая девушка на свете - рабыня. Меня это не останавливает.
Только как Кирстен может быть рабыней, не понимаю? Личные рабы - слабые, бесхребетные существа, исполненные алчным желанием выслужиться. Городские - корявые и недалекие. Кирстен слеплена из другого теста.
Меня находит второй распорядитель наместника, бледный, с залегшими под глазами тенями. Он выглядит не лучше того, кому служит:
- Ваша Светлость, вот вы где. Вас вызывает отец наш наместник.
Найти меня не особенно сложно. Я в зале законов, разбираюсь с городскими делами. После встречи с командой маршала Торда отбитое тело болит, и на завтра мы условились сделать небольшой перерыв. Дать мне время восстановиться. Глупо выкладываться на полную накануне Турнира. Зато мой возлюбленный братец устал отдыхать. Сейчас, должно быть, отсыпается после очередной пьянки.
- Как здравие отца нашего наместника Келебана? – Со вздохом отодвигаю бумаги.
- Если возможно, поторопитесь. Наместник Келебан… Он…Ну. Сейчас похож на себя, понимаете?
Я быстро киваю, и, больше не мешкая, поднимаюсь.
К большому моему удивлению, отец не в своем кабинете-склепе.
Второй распорядитель приводит меня к спальне отца. Я никогда внутри не был. Мои детские воспоминания: стою перед дверью, тоненько хнычу под причитания старенькой няньки, ковыряю ногтем крепкую деревянную дверь. Не остается даже слабой полоски. Мне кажется, отцовская кожа наощупь точно такая же. Должно быть, наместник слышал, как я с плачем скребусь, невозможно было не слышать. Но он меня не позвал.
А на следующий день началось мое двухмесячное путешествие в Герру. Взять с собой няню мне не позволили. Помню, как старушка махала мне, спрятав рот под платочком. Единственный человек, для которого я хоть что-то, да значил.
- Ваша Светлость, - кланяется второй распорядитель, и отходит вглубь коридора. Там в хмурой каменной нише установлена лавка. Дальше я сам.
Кладу руку на кованую ручку двери. Ту же самую, я хорошо ее помню. Ручка кажется мне ледяной.
Нет. Я больше не тот испуганный мальчик. Толкаю дверь, и массивная створка поддается беззвучно. Захожу в скупо обставленную комнату. Голые серые стены, пара клетчатых арок окон, - точно ноздри, - из обстановки ларь и узкая как солдатская койка постель. В нос бьет запах тухлого мяса. Возле отцовской кровати стоит похожий на телегу передвижной столик. На нем серебряная чаша. Что в ней, не видно, но несет, похоже, оттуда. Я радуюсь, что омерзительная вонь исходит не от отца.
Тот сидит, свесив ноги в кровати. Одет в обычный черный камзол. Вот только пуговицы перепутаны, на одну сдвинулись, и ворот слева аж до уха задрался. Должно быть, никто не рискует сказать об этом наместнику. Да и подходить опасаются.
- Гордиан. – Скрипит наместник. Рот его так и остается в расслабленном, как у спящего, положении. Губы чем-то темным испачканы. Как и руки.
Я смотрю на камин. Кажется, огонь в нем давно не разводили. Угли разворошены, некоторые выволочены на пол, все вокруг присыпано черной пылью.
Уголь он ел, что ли?
Не знаю, как обратиться. «Отец» или «наместник»? Никогда не знал, а сейчас – и подавно. Поэтому произношу нейтральное:
- Добрый вечер.
- Посмотри на меня. Что ты видишь?
Я заставляю себя всмотреться в мертвое, посеревшее от угольной взвеси лицо отца. Его всегда чуть косящий глаз совсем к носу уехал, показав тусклую, растрескавшуюся сосудами склеру, а на второй глаз шторкой веко упало. Потом сбоку открытого глаза появляется мутная радужка, выкатывается и упирается взглядом в меня.
Однажды на портовой ярмарке я видел иноземную куклу. Хитроумно собранная, она шевелилась, вращала глазами, щелкала челюстью, мастерски управляемая кукловодом. Мой отец на нее сейчас очень похож.
- Это кошмар. – Сознаюсь я.
Отец покряхтывает. Может, смеется. У него во рту черные зубы и угольно-черный язык.
