- Я недолго еще протяну. Так что слушай. Пока могу говорить. Ближе подойди.
Мои ноги как две негнущиеся деревянные колоды.
- Хорошо. Теперь подойди к ларю. Сдвинь. Под ларем увидишь три плитки. Простучи. под одной из них будет полость.
Я повинуюсь, сдвигаю неожиданно тяжелый ларь.
- Простукай. – Кряхтит отец, хотя я и так это делаю. - Ножом подковырни. А то не подымешь.
А то я сам не додумаюсь. За кого он меня принимает?
Под одной из плиток открывается небольшой тайничок. Нечто вроде углубления, на дне которого лежит ключ. Рыжий от ржавчины, уродливый, с шеей, выкрученной изощренно, словно в агонии. Хитрее рисунка бородки я в жизни не видел. Такому сложно второй подобрать.
- Ключ мне. А это - как было. Верни.
Я возвращаю увесистый ларь на место. Зажатый в ладони ключ пачкает хлопьями ржавчины кожу. На вытянутой руке протягиваю его отцу. Мне не хочется подходить к нему ближе.
Раньше глаза отца были вылинявшими, потускневшими от прожитых лет и увиденного. Теперь они просто мертвые. По крайней мере, его единственный открытый глаз смотрит безжизненно. Руки отца лежат на коленях. Он не пытается взять у меня ключ, и я остаюсь стоять с протянутой рукой.
Голова отца медленно поворачивается, ползет за плечо, выворачивается под невозможным углом:
- Ключ открывает хранилище. Там менданиум, он же ведьмины сопли. Не отдавай их… Им.
- Что. – Выдыхаю я, потрясенный.
- Наша… Надежда. Не отдавай.
-А хранилище где?!
Но отец только протяжно кряхтит. А потом как был, с неестественно вывернутой головой, заваливается. Скатывается вдоль постели, падает на каменный пол. И остается лежать с нелепо откляченным задом.
- Отец?!
Внутри наместника что-то щелкает. Как в той кукле. Я поспешно засовываю ключ в карман кафтана, и выскакиваю из комнаты. Нахожу взглядом ожидающего на лавке второго распорядителя:
- Кажется, отец наш наместник упал мимо кровати.
- С господином такое случается. – Всплескивает руками второй распорядитель, и жестом подзывает гвардейцев.
Я провожаю их взглядом. И думаю о том, почему сам не поднял отца. Ключ оттягивает мне карман. Кажется, он весит как хороший булыжник. Засовываю руку, ощупываю. Ключ шершавый и теплый, будто живой.
Вот так. У меня есть ключ. Но нет представления, что именно он открывает. Где хранилище? Если бы я не провел столько времени в Герре, может, и догадался бы. А так, - словно чужестранец в родном городе.
И кому не отдавать ведьмины сопли? По всему получается, кроммам. Про ведьмины сопли, менданиум, я знаю только то, что их забирают у нас подчистую. На приисках возле Синькиного болотца и летом и зимой трудятся несколько сотен рабов. Труд это тяжелый, рабы чахнут и гибнут, должно быть, надышавшись паров. Как раз вчера я прочел письмо одного из управляющих тамошних работных домов. Он просил к весне прислать мужиков покрепче из числа городских. Предлагал тюрьмы почистить. А еще жаловался, что порода добывается туго, словно мельчает. Как бы мы до самого дна не обчистили недра…
Для чего кроммам ведьмины сопли, никому доподлинно неизвестно.
И что затеял отец? Я был уверен, что он всегда поддерживал Истинных, цеплялся за блага, которые кроммы дают нашему городу, за власть и привилегии Анэстеев. Но может, я заблуждался?
Повезет ли еще раз застать отца в здравомыслии? Да еще как сейчас, наедине? Уже жалею, что поторопился уйти. Заглядываю в спальню: там гвардейцы как раз положили отца на постель. Его руки крючьями захватывают пустоту. Лицо повернуто в сторону двери, мутный глаз уставился в никуда. Если отец что-то видит, то только то, что открывается ему в видениях на грани жизни и смерти, затянувшихся на долгие дни.
Кирстен 11
- Маленьким человечкам нельзя делать больно.
Я вновь и вновь вспоминаю слова Габи. Моя не по годам мудрая малышка… Нежная и наивная.
Теперь она никогда такое не скажет. Я опоздала. Все еще надеюсь спасти ее… Но ту, смеющуюся с булочкой в ручках Габи мне не вернуть. Она перекована болью и страхом, одиночеством и безнадегой, горем и голодом.
Ее больше нет. Я опоздала на вечность.
В отчаянии комкаю шелк платка. Ткань гладкая и прохладная, словно жидкость струится сквозь пальцы. Я не знала, куда спрятать подарок Гордиана Анэстея, и засунула в самое предсказуемое место на свете, себе под тюфяк. Но не думаю, что Йерген станет искать. У него нет привычки рыться в моих вещах. Да и смотреть до этого дня было нечего. Все мои вещи известны наперечет. А денег у нас всегда мало водилось.
Сейчас, лежа в постели, я нащупываю под тюфяком шелк и гребень. Эти вещи вселяют подобие уверенности: сын наместника обещал мне помочь. В крайнем случае я могу отнести их ростовщику.
У меня нет сил думать, зачем Гордиан Анэстей раскошелился на дорогие подарки. Может, у богачей это в порядке вещей, покупать любовь и почтение, чтобы все ими восхищались. По праздникам некоторые швыряют медяки в ноги толпе, милостыней благодетельствуют. И созерцают с улыбкой, как жалкие маленькие человечки давятся и дерутся.
