– А… москвич… – замахала старуха, – а он только недавно проехал. А вы друзья его будете?
– Ага, мать. Друзья, поговорить приехали.
– Повидаться? А он вон там живет, домик у него справа от дороги, четыре окна… Говорят, он депутатом стал, правда, что ли…
– Правда, мать. Правда. Спасибо тебе.
– Да и не за что. Умный такой мальчик… мы его давно знаем…
Машина тронулась. Трое настороженно смотрели по сторонам. Улица как улица – разномастные дома по обе стороны, из блоков, как в Подмосковье почти нет, – дерево или белый кирпич. Нужный дом они не пропустили – рядом с ним, прямо на лужайке, стоял «Паджеро» с тридцать третьими, владимирскими номерами.
– Здесь…
– Стой…
Черный «Audi Q7» остановился у крутой обочины, замер. Все тихо – дорога, улица, тишина, какие‑то машинешки кое‑где у домов, играющие дальше дети, деловито роющиеся куры и петухи, важно переходящие дорогу гуси, высохшая коровья дряпа впереди на дороге…
– Движения нет.
– Движения нет… – отозвался второй.
– Вперед.
Двое, с короткоствольными автоматами, «телепортировавшись» из машины, моментально перетекли – именно перетекли – к забору, пошли дальше, прикрывая друг друга. Их было всего двое – но полковник Кухарцев не сомневался в том, что они справятся. Один из них был из краснодарской «Альфы», другой – из спецназа Госнаркоконтроля. Только им двоим полковник Кухарцев мог доверять полностью и безоговорочно. И только их двоих мог взять с собой на это дело.
Оставшись за рулем – ему самому приходилось вести машину, чтобы спецназовцы не устали и оказались полностью готовы к активным действиям «в адресе», – полковник достал сигарету, но, посмотрев на нее, поморщился, смял и бросил в пепельницу невыкуренной. Пора и поберечься… здоровье не купишь. Хреново, конечно… по адресу почти ничего толком нет, надо было эту суку в живых оставить, сюда вывезти – она наверняка тут бывала, трахались. Но этих уродов чего попроси… тот же Паша… бычье.
Сволочь.
Пора уже соображать, как самому выжить в этом замесе. Шила‑то в мешке не утаишь…
Конечно, прямо сейчас его никуда не уберут. Слишком много знает, слишком много схем, в которых задействован лично, и просто так его не заменишь. Он сам специально строил работу так, чтобы быть незаменимым. Но больше ему доверять не смогут, тут достаточно одного прокола. Доверие к человеку теряется один раз и навсегда.
И надо думать, что со всем этим делать. Если он не продумает стратегию выхода – продумают за него. И кончится она билетом не до Панамы, а до подмосковного карьера…
Да, надо соображать.
– Справа чисто!
– Слева чисто!
Наушник донес слова спецназовцев, работающих «адрес». Полковник Кухарцев улыбнулся… не зря он подбирал спецов, не зря…
– Справа чисто!
Один из спецов проверил, нет ли растяжки, рванул дверь, второй направил туда ствол автомата – и они оказались в совершенно совковом крылечке, годов этак пятидесятых. Маленькое, низенькое, стены обклеены страницами старых, советских еще журналов. У маленького, мутного от пыли оконца – паук неутомимо ткет свою паутину. Один выход – слева…
– Слева чисто!
Они прошли дверь, оказавшись в довольно большом и опасном помещении, отделанном темным от времени тесом. Три двери – вперед, справа и слева. И еще лестница – наверх.
Старший из спецов показал – налево. Налево – был вход в дом.
Дверь. Толстая, обитая простеганным кожзамом и войлоком. Еле входящая в дверной проем – от старости и гнили нижних венцов весь дом перекосило.
Второй рванул дверь.
– Чисто!
Прошли.
– Справа чисто!
– Слева чисто!
Слева массивная, давно побеленная, в паутине трещин на старой побелке русская печь, маленькие, подслеповатые окна, чтобы не терять зимой тепло. Стол, стулья, рукомойник и сундук. На окнах белые, тряпочные занавески, на столе – чистота, и посредине – лежит один патрон, совершенно чуждый здесь, в этом доме. Триста восьмой, винтовочный, НАТО. Послание из двадцать первого века – в век двадцатый, в его середину…
Никого.
– Справа чисто.
Еще одна комната – размером не больше первой. Два окна, те же занавески, старомодная, середины прошлого века кровать, никелированная, с шарами, аккуратно заправленная. Старый комод, на нем клеенка с цветочками и такой же старый сервант с треснувшим стеклом в дверце.
И понятно, что человек здесь не спрячется. Негде.
– В доме чисто.
Старший, прошедший Кавказ, уже чувствовал: плохо дело. Оставленный патрон – это послание: убью одним выстрелом. Но и ослушаться приказа он не мог.
– Выходим…
– Папа, доклад.
– В доме чисто! Идем дальше.
– Плюс.
С короткоствольными автоматами они вышли в некое подобие холла, теперь перед ними были две двери – вперед и направо. Дверь вперед – там было что‑то вроде кладовки, правда, пол этого всего поднят на три ступени вверх. Пустые полки, на которых когда‑то стояли банки, и… ничего.
– Чисто. Прикрой.
Один стрелок встал на прикрытие, второй поднялся по приставленной лестнице наверх, на чердак. Чердак в русских сельских домах – обычно использовался для хранения всякого ненужного хлама, но там почти ничего не было. Только лился из подслеповатого окошка свет да в световом луче лениво плавали пылинки…
