– Компот с булочкой, – отвечаю под хохот аудитории.
– Ой, мил человек, что мне с вами делать… давайте зачётку… четыре. За красивые глаза… а третье правило дома обязательно посмотрите, стыдно не знать… хронолог… хренолог…
Это было вчера, а сегодня я иду по улице чужого города, чужого мира, оглядываю огни витрин. Чувствую себя буквально не от мира сего, да я во всех мирах чувствую себя не от мира сего. Кто таймологом стал, тот везде чужой. Прохожие пугливо косятся на хроноскаф на моей руке, чего боятся… а вообще, боятся, и правильно делают…
Я повелеваю временем.
Я повелеваю мирами.
Я жду тебя.
Ты выходишь из дома, цокаешь на каблучках к машине, я преграждаю тебе путь. Ты готова обрушиться на меня снежной лавиной, да ты такой, да ты сякой, да не смей ко мне подходить, да…
Умолкаешь.
Смотришь на хроноскаф на руке.
То-то же, знай наших.
– Следуйте за мной.
Я увожу тебя из твоего мира. Это я нарочно так с тобой, холодно, официально, чтобы ты ни о чём не догадалась…
– Пройдите.
Закрываю тебя в кабинете. Перевожу дух. Краем глаза вижу, как в твоём мире – бывшем твоём мире – пьяный лихач врезается в столб.
Иду в библиотеку: мне нужно подготовиться к разговору с тобой, объяснить тебе всё. Собраться с мыслями, как назло, ни одной мысли не осталось. Листаю учебник, в силу привычки листаю учебник, вот что значит, жизнь после сессии…
N. n +2
Холодеют руки.
Во рту рассыпается пустыня Сахара.
Кидаюсь на поиски справочников, мать моя женщина, какое время было в твоём мире, а какой вообще был у тебя мир, я и не помню…
Голоса.
Где-то там, там, не поймёшь, где, в этом мире всё не поймёшь, где. Только вот голоса эти я ни с чем не спутаю, голоса борисовских дружков, или братков, или как их там правильно называть прикажете.
Идут. Приближаются. В смысле, братки. Ну и голоса тоже. Где здесь можно спрятаться, нигде здесь не можно спрятаться, мир весь прозрачный, воздушный, эфирный, ну ещё бы, люди добрые в мире будущего и представить себе не могли, что кто-то кого-то будет здесь искать, более того: кто-то кого-то будет убивать…
Стопицот фейков, как скажет Кверти.
И бан.
Крадусь в темноту города, даже бежать нельзя, сразу услышат. Почему здесь никого нет, люди-то где, а-у, лю-ди… а, ну да, это же не будущее, это только вариант будущего, который только может быть. А может и не быть.
И чёрта с два он будет…
Проваливаюсь в какое-то подземелье, подасфальтье, поддорожье, что у них здесь, метро… не похоже на метро, только бы не провалиться в какой-нибудь портал до самой преисподней…
Жду.
Да не колотись ты так, сердце проклятущее, где у тебя кнопка выкл… Вот вы мне скажите, вот почему когда прячешься, сразу в туалет хочется… вот ещё в детстве замечал, затаишься во дворе, чтобы папка не увидел, домой не загнал…
Ладно, не о том речь…
Идут братки, такие неуместные здесь, в городе будущего.
– Ну что… этот-то где?
– Ба-а-ан!
– Это она нас чё, в баню посылает?
– Тебе, Кирюш, не мешало бы…
– Да нет… ругается…
– Я ей поругаюсь… говори давай, этого-то куда дела, нам шеф потом бошки открутит!
И хорошо, думаю про себя.
– Но… но…
– Не нокай, не запрягла.
– Она вообще по национальности кто?
– Ты ещё политические убеждения спроси.
– Дура она… Слушай, девка, ты этого-то куда девала?
Почему-то хочется высунуться и крикнуть, я тут. Вот тоже, почему когда прячешься, всегда хочется высунуться и крикнуть. Как в детстве, ищут-ищут тебя по двору, кричат – сдаёмся, и ты выскочишь из мусорки, а я тута прятался… потом мамка дома… ладно, не о том речь…
– Чего, робя, допрос с пристрастием?
– Да какой там допрос… ты на неё посмотри, тут мозгами и не пахнет… и даже не воняет…
– В расход?
– Ну а ты как хотел… смотреть на неё, что ли… смотреть не на что, кожа да кости… минус первый размер, блин… слышь, Кирь, а почему у этих там в тридцатых минус первый размер?
– Так белая раса того… ёк… ты там на африканок посмотри, на китаек… во где подержаться-то есть за что…
Два выстрела. Это кто, это в кого, это зачем, сдавленный хрип, нет, человек не может так хрипеть…
Что-то падает в подземелье, в подасфальтье там, в конце туннеля.
Жду.
