— Лодка. Озеро. Топиться.
— Зизи завтра пойдет в этом платье на прием послов.
— Не пойдет — я тебя раньше придушу!
— Если у Зизи будет прогулка на корабле, Зизи не пойдет на прием — вместо нее пойдет Олди. — О боги!!! Ну за что мне это наказание?!!! Получишь ты свой корабль, но прогулка будет до устья Тессы — не дальше.
— Как ты мил и добр! И друзей можно? — Бери их всех, и загружайтесь на «Илвин», когда завершится его ремонт.
— А «Илвин» — большой корабль?
— Дурак! Откуда на Тессе под Столицей большие корабли?! Река, знаешь ли, со времен Первого Императора полноводнее не стала. Вам этого брига вполне достаточно будет — все отлично поместитесь. И каюта там для тебя подходящая есть.
— Монки, ты — чудо! Заботишься обо мне, будто я твой младший брат, а не старший. Прости, если я тебя расстроил этим глупеньким нарядом, — очень хотелось пошутить. Ты же ни на минуточку не поверил, что я буду принимать послов в таком платье? Нет? И верно — это платье мне совсем не идет, мне идет розовое. А музыкантов можно взять?
— Бери — я сегодня сама щедрость.
— Чудно! Только вот у меня на них денег нет. Честно говоря, я даже не знаю, что там делать буду без денег. Это же так скучно. А Тори не дает, он говорит, что ты что-то там отрезал, и теперь совет не имеет доступа к казне. И еще говорит, что все равно денег в ней нет.
Монк, закатывая глаза, прошипел:
— Тори я когда-нибудь отрежу не доступ, а нечто поинтереснее…
Милый братец, я распоряжусь загрузить «Илвин» припасами для всей вашей чудесной компании. Ты ни в чем не будешь нуждаться.
— Ну хоть немножечко денег дашь? Я кое-что хочу себе купить.
— Дам, — окончательно сдался Монк.
— Ты — чудо! А капитану скажешь, чтобы он приказывал матросикам танцевать?
— Прикажу. И кингстоны (Кингстон — клапан на подводной части обшивки судна. В данном диалоге фраза «открыть кингстоны» обозначает «затопить судно».) тоже прикажу ему открыть на самой глубокой точке фарватера.
— Кинг… Что?
— Это такая штучка для развлечения твоих друзей. Дико интересная.
— Братик, дай я тебя поцелую — ты сегодня непревзойденно хороший!
Монк, отшатываясь от надвигающегося толстяка, замахал руками:
— Олди! Я думаю, обойдемся и без этого. И давай так — бегом к себе, и чтобы я тебя в этом платье больше не видел! И вообще в платье! Ты не шут, ты — наследник престола! И так тебя уже чуть ли не в открытую называют наследницей! Боги, как ты терпишь всю эту вонь!
— А у меня есть надушенный платочек.
Монк, не в силах больше задерживаться в этой клоаке, резко зашагал назад. Проходя мимо пажей, не удержался — раскинув руки, выбил у них игрушечные алебарды, но эта выходка не принесла ему облегчения. Почти всегда в последнее время общение со старшим братом ничего, кроме испорченного настроения, не приносило.
И ведь странно… Монк убил немало людей, причем некоторых своими руками. Закаляя волю, он целыми днями сидит в пыточных застенках — приучил себя равнодушно относиться к человеческим страданиям. Плевать, что его считают садистом, — душевное равновесие, прежде всего. Есть грязь, которую можно смыть лишь кровью, — надо заранее быть к этому готовым.
Почему он до сих пор не решился на это? Почему этот извращенный избалованный дегенерат еще жив? Почему Монк — до сих пор всего лишь второй наследник? И это при всем своем пренебрежении к пролитию крови: ведром больше, ведром меньше — какая разница… Для Империи будет огромным благом тот миг, когда перестанет биться сердце этого дурака. Почему он позволяет ему жить? Сколько можно терпеть балаган?
Столько, сколько решит судьба, — убить Олдозиза Монк не мог.
Что— то ему не позволяло…
Боцман, заглянув в кубрик, рявкнул негромко, но Тим подскочил как ужаленный:
— Тимур, одеться — и бегом наверх!
На свете матросы никогда не экономили: кубрик освещали целых три светильника. Неудивительно — ни на одном китобойном судне никому и в голову не придет экономить жир. По совместительству светильники одновременно являлись и единственными нагревателями в помещении — печки здесь не было. Жаль: наверху от мороза замерзает вода — здесь до этого еще не дошло, но пар изо рта уже третий день валит.
Выбравшись из-под куцего ватного одеяльца, Тим с наслаждением вытянулся, разминая суставы. Спать приходилось в позе эмбриона — уже все кости от этого ноют. Можно, конечно, брать одеяла у тех, кто на вахте, и укрываться двумя, во весь рост. Но Тим боролся с искушением — он не прекращал военной кампании против вшей, и заносить на свою койку чужих насекомых не хотелось.
Надел штаны, сразу сунул ноги в войлочные ботинки с подошвой из китовой шкуры: на носки времени не тратил — он так и спал в шерстяных, грея ноги. Рабочая рубаха, на нее — собачья безрукавка мехом внутрь и уже потом — старенькая стеганая куртка, доставшаяся по наследству от умершего Шинка. Шапки у Тима нет — накинул навощенный парусиновый капюшон с острым верхом, прихватил его за тесемки к петлям на воротнике.
