Когда мы вышли, я поискал глазами начальника смены
– Вова…
…
– Потом зайди к ним еще раз. Аккуратно выясни, что им надо. В чем нуждаются.
– Сделаем.
– В свободное время, купи газету с объявами. Подбери им квартиру в центре, нормальную. Я оплачу. Эту пусть сдают. Это нехорошо, так жить.
И умирать так – тоже нехорошо.
Но иногда – выбора просто нет.
***
Визит к семье погибшего охранника сильно подорвал мое душевное равновесие, скажем так. Настолько, что мне требовалась реабилитация.
Я просто выехал за город. У меня было несколько излюбленных мест, это одно из них – вон, там железка, но так здесь тихо. Взял из машины брезент, которым запаска укрыта, и сказал никому за мной не ходить. Охрана знала, что иногда мне это надо – просто посидеть одному на природе, прийти в себя.
…
…
С…а, как же все оно…
…
А это уже Юра Шевчук.
Когда мы начинали – нам не так уж и много надо было, честно. Мы – несколько пацанов с окраины, из семей либо работяг, либо нищей и никому не нужной технической интеллигенции. Никто из нас не думал, что будет владеть целыми заводами. Что нам было надо? Деньги на выпивку, на сигареты, на качалку, на девочку куда-то сводить.
Нет, мы не голодали. Но и не роскошествовали. Вся страна в то время, на излете – жила где-то между бедностью и откровенной нищетой. Дефицитом было практически всё, а если из-под полы – то втридорога. Нельзя было ни одеться нормально, ни обуться. Кроссовки Адидас в Москве сто пятьдесят стоили, у нас уже двести пятьдесят – у многих из нас родители столько не получали. И даже кроссовки Кимры, которые еще Цой носил – и их ведь не было.
А подработать было негде.
Как то сама жизнь была так устроена, что ставила перед тобой дилемму. Нас в школе учили честной жизни, не особо впрочем напрягаясь – но ё-моё, мы каждый день видели последствия этой честной жизни на своих родителях. На пьяных отцах, на издерганных дефицитом и пьяными отцами, рано постаревших матерях. Все они честно и тяжело вламывали на государство на тех местах, куда их оно поставило – и что они получали? Отец – бутылку дешевой водки в выходные, мать – вечную погоню по магазинам и очереди, издевательские «мичуринские» участки по три сотки (по шесть стали давать потом), квартира и машина по очереди в десять лет. И зарплата – столько, сколько барыга делает за день. Были и другие примеры – припоминал уже, как мать у Мозга на мясике работала, а мы ходили за забором разыскивать выборошенные свертки со жратвой.
Мы никогда об этом не говорили. Но мы все прекрасно понимали, что мы или сами, кулаками выбьем себе своё, или так и сгнием в этой тихой заводи под названием жизнь.
И так думали не одни мы. Оказалось, что в нашем поколении так думают многие и сил наших хватило, чтобы жизнь покатилась кверх тормашками…
Мы выплыли. Не то чтобы повезло… хотя и повезло тоже. Но теперь перед нами стоит другая проблема. Мы больше не хотим быть баронами – разбойниками. Но другим – от ментов, до разбойников, которые не успели к девяностым – похрену на то что мы хотим и что не хотим.
И как бы мы не старались – жить без крови не получается…
Может это наказание нам? Но за что? За то, что в свое время не пожелали заживо сгнить как наши родители? Это преступление?
Дикая какая-то ирония судьбы… СССР рождался в огне и крови революции как страна тех, кто отринул все мелкое. Помните – есть великое право, пожелать и посметь. Но пришел он к нищему болоту, к копошащимся в жизни мужчинкам, пытающимся как то выжить.
Почему?
И еще одно мне не дает покоя. Тогда об этом и не думалось, что – пацаны. Но все-таки. Тогда большая часть страны пять дней в неделю тяжко пахала за скромные деньги. Реально тяжко пахала. Люди гордились тем что всю жизнь на одном месте. А куда же девалось то что они производили?
Ну, ладно, что-то разворовывалось. Но сколько можно украсть? На мясике – перекидывали через забор ну сто кило. Ну двести. Но завод то делал десятки тонн!
И куда все девалось?
