Потом грянет Первая мировая война, а вместе с ней и тяжелейшие испытания для народа, для Церкви и ее служителей. В 1917 году священник Иоанн Рожанович вместе с семьей, получив эвакуационный билет, покинет село и в силу сложившихся обстоятельств приход снова возглавит Тихонович.
В самое тяжелое время он опять будет вместе со своей паствой. Это к нему будут приходить с жалобами учителя на то, что они никак не могут получить деньги за свой труд. Он будет вынужден неоднократно писать в пинское казначейство и под свою ответственность просить этих денег и посылать за ними учителя Лемешевского, чтобы произвести выплату и поддержать в такое трудное время педагогов.
Сельчане устанут от произвола, чинимого в 17-ом году солдатами 71-го и 123-го пехотных запасных батальонов, которые воровали разную живность, кавалеристами 31-го корпуса, совершившими большие потравы полей, на поломанные артиллеристами заборы…
Он будет в едином лице на то нелегкое время представлять для всех власть и духовную, и светскую. Но именно духовная окажется влиятельнее и сильнее всего. К слову священника будут прислушиваться и те, кто отстаивал старые идеалы, и те, кто рвался в неизвестное им будущее. Хотя, чем далее, тем больше унижений, а порой и оскорблений пришлось принять в свой адрес Тихоновичу.
Летом 1919 года ополченцы вновь созданного коммунистического полка сожгут имение Друцко-Любецких, а вместе с этим и большой ценности библиотеку. Еще накануне была составлена комиссия по описи имущества, которое большей частью решили передать новой власти. В ее состав включили и Тихоновича. Но солдатам нового полка требовалось чем-то платить, и его командование решило сделать оплату натурой – этим имуществом. Дележ принял дикий разгул. Говорили, что в подвалах имения нашли много разносортного вина, которым солдаты и командиры опились и не знали, что творили. Престарелый священник Тихонович вместе с молодым псаломщиком Плешко, что успели, так это выхватить из огня некоторые книги. Их сложили на повозку и перевезли в церковь. Считали, что там самое надежное для них на то время укрытие.
Эта груженная книгами повозка, ехавшая по центральной улице села, и шедшие рядом перепачканные пеплом немощный плотью, но крепкий духом старик в духовном одеянии и молодой красивый Плешко запомнились сельчанам.
В ноябре 1919 года Платон Максимович схоронил просфорню Александру Глушакевич. Свою надежную помощницу и советчицу. Когда она овдовела, он по доброй памяти и в знак своей дружбы с ее мужем священником Оховской церкви Пинского уезда Голушкевичем взял ее в Лунинскую церковь, куда ее и перевели в 1880 году. У нее, кроме Святой Церкви, как она часто говорила, никого в этом мире больше и не имелось. В начале декабря такого же «греховодного года» ключи от церкви он передал Александру Плешко, поскольку новый священник Василий Вечерко задерживался с переездом.
В священнический дом Тихоновича, всегда гостеприимный и открытый для всех, вместе с новыми хозяевами уже входило и новое время.
…За окнами храма набирала силу декабрьская метель. Порывы ветра вносили вместе с входившими в него людьми снежинки, мелкие, знобкие, они опадали на непокрытые головы людей, оседали на кожухах мужиков, больших шерстяных платках женщин. Народу набралось столько, сколько приходило сюда по самым большим праздникам.
Сегодня праздника не было. С утра все село говорило о том, что отец Платон будет служить свою последнюю божественную литургию и прощаться. Старухи плакали и горестно вздымали руки. Старики украдкой, чтобы, не дай Бог, кто-то заметил их такую не мужскую слабость, вытирали глаза рукавами свиток. В церковь народ шел торопливо, даже быстро, подставив лицо метели…
…Люди молчали. Все взоры были устремлены на Тихоновича. Он чувствовал взгляд каждого, казалось, ощущал так, словно люди прикасались к нему в эту первозимнюю пору. Сквозь пар дыхания эти взоры были похожи на те, которыми смотрели вокруг многочисленные иконы. Взоры, полные добра, нежности, участия.
Кое-кто украдкой продолжал всхлипывать. Вон в дальнем правом углу около иконы Николая Чудотворца собралась вся многочисленная родня Космичей, рядом с ними с малыми сыновьями и женой Иван Дырман, на своем постоянном месте все Васюшки, Трухновы, Обромени, Сацкевичи… Почти всех их кого крестил, кого венчал. Почти шестьдесят лет он был с ними вместе в радости и горести. Шел к ним с Богом.
Теперь ему предстояло сказать свое последнее слово. Слово прощания, ибо уже не суждено более ему выйти к ним и предстать перед ними, как они представали перед ним.
Тихонович прокашлялся: после похорон просфорни простыл и теперь простуда нет-нет да и давала о себя знать – и тихонько начал:
– Я приготовил речь для прощания с вами. Хочу зачитать ее, если позволите.
– Читай, батюшка наш, – загомонили все разом, – читай.
И под сводами церкви разнесся такой знакомый для всех голос. Без прежней силы, но все равно волнующий, проникающий в душу.
– Последний раз я совершил божественную литургию в этом святом храме как священник этого прихода.
