Что же касается изучения детьми вашими первоначальных истин веры, то, я уверен, вы сами уже понимаете, что без знания этих святых истин трудно быть не только добрым христианином, но даже добрым семьянином. Ибо семья – первейший храм православного христианина.
Нарекали на меня нередко и те из вас, злые дела которых совершались на глазах у всех и которые поведением своим приносили великий вред себе и другим. Это отъявленные пьяницы, знахари-обманщики, кривдолюбцы и обидчики.
Вразумляя и наставляя этих несчастных, и долго не видя в них раскаяния и исправления, я действительно нередко был в отношении к ним взыскателен и настойчив. Но вы сами понимаете, что такого образа действий требовал от меня прямой мой долг, собственное спасение исправляемых и польза ближних.
Сказанного мной вам я не стал бы говорить другим, но вам, дети мои, говорю смело и откровенно: вам известен всякий мой поступок, каждый шаг моей жизни, а поэтому вы и не заподозрите меня во лжи.
Вы моя нива духовная, над возделыванием которой я трудился полстолетия и, благодарение Богу, трудился не напрасно. Я помню, кем вы были, когда я пришел к вам, и кем вы стали ныне. Теперь вы и богобоязненнее, и человечнее, и миролюбивее, и нравственнее.
За такую перемену в вас я от всей души благодарю милосердного Господа. Эта благая перемена более чем радует меня. Это мне награда за труд, несравненно высшая из всех наград, раздаваемых волей и рукой человека. Эта награда вытекает прямо из сознания души, подается совестью.
Расставаясь с вами, возлюбленные, приношу вам искреннюю благодарность за вашу любовь, доверие и преданность мне. Может быть, по слабости человеческой я оскорбил кого-либо из вас чем-либо, со всем христианским смирением кланяюсь оскорбленному мною и прошу прощения.
В храме послышалось всхлипывание. Народ вытирал глаза.
– Последний раз я беседую с вами, дети мои духовные. Много хотелось бы сказать вам, да тоска сковывает мысль, скорбь тяготит душу. Молю вас, друзья мои, молитесь о моем спасении, а я буду молиться о вашем. В особенности прошу вас молиться обо мне в то время, когда услышите, что Господь отозвал меня в другой мир.
С молитвой я пришел к вам, с молитвой и отхожу от вас.
Да сохранит вас Господь от всякого зла и напастей, да помилует, спасет и благославит вас всем добрым. Вот моя молитва за вас, это же и искреннее желание мое вам, исходящее из любящего вас сердца. Аминь.
Когда он вышел из церкви, все склонились в поклоне. Затем людская масса двинулась следом к ожидавшим у дома Плешко саням. Около них хлопотали племянница Мария и жена Плешко – Ольга. Когда Тихонович сел в сани, Мария заботливо поправила покрывало, затем предложила:
– Дедушка, надо бы тебе повернуться спиной, а то ветер сильный, пробирает насквозь.
Он прокашлялся и внятно произнес:
– К дороге, как и к Богу, надо быть всегда лицом.
И это слышали многие, кто стоял рядом с санями. Затем он вдруг спросил:
– А мои тетради где?
И Ольга Плешко услужливо показала на стоявшую под лавкой возчика, за которого восседал Антон Жураковский, сумку:
– Туда сложила, батюшка, туда.
– Негоже им там быть. Достань!
Она достала и он, расстегнув суконную накидку, немощными пальцами старательно запихивал рвущиеся на ветру из рук листы поближе к груди.
– Вот теперь они на месте. Да и ветру будут помехой. Не доберется.
В тетрадях была вторая часть грамматики. Ее Тихонович переписывал набело под песенное гудение пчел и закончил перед самой войной. Все эти годы хранил, открывал, добавлял что-то новое.
Как-то Мария, застав его за очередным сидением над тетрадями, спросила:
– Зачем все это тебе, дедушка?
Он улыбнулся и, погладив тетради ладонью, как гладят любимых детей, ответил:
– Это не мне. Это им.
Кто стоял за этим «им», уточнять не стал.
И вот теперь тетради у груди. Тетради с вековыми песнями, пословицами, прибаутками, поговорками его прихожан, его паствы. Как когда-то говорил убеленный сединой его добрый друг Максим Жураковский: «Пусть я уже не спою, так правнуки, праправнуки споют, и мне там веселее будет». У Максима Козьмича был великолепный баритон. Его голосу завидовали. Его приезжали слушать. Максима приглашали и в соборы Пинска, и Минска. Зная об этом, Тихонович иногда после таких приглашений волновался, а вдруг да согласится. Однако он устоял перед искушением уехать из Лунина и остался верен здешнему храму. Церковный хор Борисоглебской церкви считался одним из лучших среди храмов в уезде. К тому же Максим Козьмич знал много народных песен. Свой голос передал по наследству и сыну Ивану, и внукам.
Вспомнив его слова, Тихонович пробормотал:
– И мне тоже на душе теплее.
– Дедушка, ты чего? – забеспокоилась Мария.
– Ничего, – он поднялся в санях. – Будем прощаться, дорогие мои. Оставайтесь с Богом! – и Тихонович осенил их крестным знаменем, осенил величественно, широко.
Народ начал креститься.
Сани двинулись.
