– Бри-бри, – залепетал ребенок и потянулся к Бриджи. Она взяла его у Кэти, поставила к себе на колени и заглянула в лицо. Глаза мальчика, казалось, смеялись, но Бриджи знала, что это не так. Если смотреть в них, не обращая внимания на другие черты лица, то становилась заметна особая печаль, которую нельзя было назвать бездумной, наоборот, это была печаль осознанная. Как будто в глубине его сознания жило понимание трагизма своей судьбы и тщетности попыток как-либо ее изменить. Глядя на его рот можно было предположить, что он постоянно улыбается. Такое впечатление создавалось из-за приподнятых уголков губ, чуть великоватых для лица. Но сам рот оставался вялым и ничего не выражающим.
Бриджи внимательно изучала черты его лица, что-то мысленно прибавляя и убавляя. Ей пришло в голову, что с возрастом мальчик станет привлекательным, даже красивым: уже теперь в лице ребенка сквозили некоторые намеки на это. Женщина прижала Лоренса к себе и взглянула на Кэти через его плечо.
– Не переживай, моя дорогая, у меня такое чувство, что придет время, и он еще станет для тебя утешением, – сказала она и тут же усомнилась в правоте своих слов, когда увидела, как Кэти опустила голову, и крупные слезы медленно поползли по ее щекам и закапали с подбородка, прежде, чем рука нащупала носовой платок.
«Какое уж тут утешение!» – с горечью думала Кэти. Она была готова отказаться от всего: покоя, счастья, даже любви Пэта, только бы сын был полноценным. Она бы даже пережила известие, что Лоренс стал отъявленным мошенником и негодяем, только бы он был в состоянии это осознать.
В который раз Кэти задавала себе один и тот же вопрос: «Почему? Почему это случилось со мной и Пэтом? Неужели проклятия имели такую силу?». Ее проклял Вилли Брукс в тот вечер, когда она вернула ему кольцо. И Барбара тоже посылала проклятия Пэту накануне их свадьбы. Она была в ярости из-за того, что он назвал ее детей племенем Моллена. А Констанция Радлет… Кэти часто думала о ней в последнее время. Наверное, и она проклинала Пэта, который не оправдал ее надежд. Но не только проклятия могли нести беду. Не меньшей силой обладали и злобные слова, часто повторяемые, исходящие из самой глубины души. Особенно если этой душе пришлось страдать, когда ее с презрением отвергли. А эти трое слишком хорошо знали, что это значит.
Они переехали в новый дом в один из ненастных дней 1890 года. Дом находился на окраине Госфорта и стоял в стороне от дороги, ведущей в Морпет. Своим названием, Брук-Хаус, он был обязан небольшому ручью, протекавшему в дальней части большого сада.
Снаружи здание напоминало огромную коробку из красного кирпича. Однако удобная планировка просторных комнат компенсировала неприглядную простоватость фасада. С одной стороны большого холла находились три гостиные, с другой – кухня и две столовые. Лестница вела на широкую площадку, куда выходили двери четырех спален и двух гардеробных.
Еще один лестничный марш поднимался на третий этаж. Здесь находились четыре комнаты с маленькими окошками и наклонным потолком. В самом конце площадки приставная лестница вела в комнату, расположенную под крышей, выше всех остальных помещений в доме. Свет туда проникал сквозь слуховое окно.
Здесь жила Рут Фоггети. Если бы кто-нибудь спросил, что она думает о своем жилище, женщина непременно бы ответила: «С этой комнатой и рай не сравнится».
Рут была третьей няней, которую пришлось нанять Барбаре за последние три месяца. Обе ее предшественницы уходили в слезах.
– У вас очень хорошее место, и я бы, конечно, осталась, если бы не мистер Бен, – жаловались они.
Но прошло две недели, а Рут Фоггети не устраивала истерик и не рыдала, если в ее постели обнаруживалась дохлая крыса, а у ног извивались червяки, или ей подставляли подножку, когда она несла в гостиную чай на подносе.
Бену Беншему не исполнилось еще и пяти лет, но выглядел он на все восемь, а его не по годам развитый ум соответствовал уровню десятилетнего ребенка. Никто этого не отрицал, все также сходились на том, что двое других братьев – сущие ангелы или могли бы стать ими, если бы их не вовлекал в свои проказы старший брат. Именно старший, потому что Бена считали таким все, кто не знал, что мальчики одногодки. Да и те, кто был в курсе дела, с трудом верили своим глазам.
Барбара занималась составлением композиции из ранних нарциссов, когда до ее слуха донеслись вопли из детской. Так как в этом доме подобные вещи считались делом обычным, и могли означать все, что угодно – от радости до ярости, она не стала торопиться в детскую. Тем более, что мысли ее были заняты подготовкой к приезду мистера Беншема и Бриджи.
