Помню, помню. Сколько себя помню, помню и это. Помню, что в один из самых темных и студеных дней года все прогрессивное человечество с небывалым подъемом отмечало день рождения великого вождя и учителя. И отмечало до тех пор, пока…
Ладно. Об этом учителе и вожде я ничего говорить и писать не буду – хватит уже, я считаю. Хватит. Я лучше расскажу про что-нибудь совсем другое. Про свадьбу, например. Да, представьте себе, про свадьбу!
Я рос в коммуналке, а поэтому разных свадеб насмотрелся вдоволь. И в квартире, и во дворе.
Но я хочу рассказать про самую первую свадьбу, которую я запомнил не как шумное, в ритме звучащего патефона мелькание разноцветных пятен, а как именно свадьбу – с женихом, с невестой, с гостями.
Примерно с тех пор, как я стал кое-как различать отдельные слова и фразы в гомогенном речевом «шуме времени», я постоянно слышал, не пытаясь даже понять значения не вполне понятных слов: «Топится, топится в огороде банька. Женится, женится мой миленок Ванька».
Так пела на кухне в густом котлетном дыму соседская Маруся, женщина малограмотная, добрая и веселая.
Про «баньку» я знал. В баню за отсутствием в квартире ванной меня таскал отец и там яростно тер мне спину жесткой мочалкой. Но это знание с глаголом «жениться» увязывалось как-то не очень.
«Миленок» был, пожалуй, ближе к делу. Потому что миленком назывался муж этой самой Маруси. И был он никакой не Ванька, а, кажется, Мишка. Она же за глаза называла его именно «миленком». Именно поэтому я долгое время, пока не стал взрослым, твердо знал, что миленок – это вечно пьяное, слюнявое с оловянными глазами чудище, месяцами где-то пропадавшее, а потом появлявшееся в нашей квартире, отнимавшее у Маруси все деньги, что она зарабатывала мытьем полов в школе и на лестнице нашего дома, и снова – к явному облегчению жильцов, включая и саму Марусю, – исчезавшее на неопределенное время.
«Вот у всех мужики как мужики, – сокрушалась Маруся в минуты откровения. – Нюркин спьяну под поезд попал. Шуркиного прямо у проходной зарезали. А мово-то миленка никакая холера не берет. Э-эх!»
В определенной социальной среде такой тип супружеских отношений считался если не нормой, то, скажем так, вариантом нормы.
Помню, например, такой эпизод, тоже из детства. Какой-то у нас в квартире был ремонт. То ли полы перестилали, то ли еще чего.
А в разгар этого ремонта мой отец уехал в какую-то очередную командировку, и рабочие об этом знали.
Однажды утром мама, умываясь на кухне под рукомойником, так стремительно и так неловко как-то опустила голову, что сильно ударилась лицом об этот самый рукомойник. Под глазом, конечно, расцвел выразительный синяк.
Пришли рабочие. Молча посмотрели. Покачали головами. «Вернулся, значит?» – сочувственно спросил один из них.
Но мы отвлеклись. Я-то ведь обещал про свадьбу. Вот вам и свадьба.
Эта свадьба случилась в конце декабря 52-го года. А возможно, что и в Тот Самый день, в последний день рождения учителя и вождя.
Вождю и учителю оставалось пыхтеть своей трубкой чуть больше двух месяцев, и, хотя «Дело врачей» началось чуть позже, в январе следующего года, юдофобская истерия была в самом разгаре.
Я помню, как в один из этих дней из школы мой старший брат пришел заплаканный, что меня совершенно потрясло. Он же был взрослый, ему было целых пятнадцать лет, он же никогда не плакал, он был храбрый и, конечно, самый сильный.
Он сказал: «Сегодня Нина Дмитриевна на уроке литературы заставила всех в классе по очереди встать и сказать, кто какой национальности». Он сглотнул постыдные слезы и тихо добавил: «Я там такой один». Мама лишь вздохнула, бабушка произнесла что-то на идиш и вышла в другую комнату, а я вообще ни черта не понял.
Ну вот, мы, кажется, снова отвлеклись. Мы же про свадьбу вроде! Да, про свадьбу. Итак.
Мне пять лет. И я помню если не всё, то почти всё.
Помню, что замуж выходила соседка Галя Фомина, студентка педагогического института, та самая, что учила меня буквам посредством бублика. «Вот целый бублик. – говорила она, – это буква „о“. А это (и она ломала бублик пополам) буква „с“».
Я помню эти приготовления. Я помню, что творилось на кухне. Я помню, как наряжалась Галя и ее родители. Помню, что ее отец, летчик в отставке, Сергей Александрович надел на себя все боевые ордена и ходил по коридору, слегка позвякивая…
И я помню общее волнение, постепенно перешедшее в панику, потому что жених не просто опаздывал, а опаздывал как-то очень сильно.
«Он передумал! Он решил меня бросить!» – плакала бедная Галя. «Да не выдумывай, пожалуйста! – успокаивали ее и родители, и все соседки. – Не такой Леня человек, чтобы…»
