В один из горячих деньков прошедшего несколько лет тому назад Мундиаля, наряду с бесконечными футбольными новостями и комментариями, где-то на периферии внимания едва слышно прошелестела и такая весть:
«Мексиканский карнавал в честь „Дня мертвых“ не пройдет на Красной площади. Московские власти после возмущения коммунистов запретили проводить на Красной площади карнавальное шествие „День мертвых“, которое планировал устроить Национальный дом болельщиков Мексики».
Видимо, даже на фоне милостиво дозволенной немыслимой вольницы этих дней «День мертвых», да еще на Красной площади, показался начальству уже совсем too much.
Отдельно, конечно, интригует это самое «возмущение коммунистов». Что их так возмутило, интересно знать? Неужто то, что карнавальная вакханалия развеселых мертвецов была задумана на территории, в общем-то, кладбища, каковым, благодаря усилиям идейных предшественников нынешних коммунистов, фактически является Красная площадь. «Тут закопаны наши священные упыри, – как бы говорят они. – И незачем тревожить их гнилые кости вашими кощунственными хиханьками да хаханьками на святую для каждого россиянина тему – тему смерти».
Да, смерть в России – штука серьезная, тут не до шуток. Это вам не то что жизнь, которой не принято особенно дорожить. Особенно если ты – само государство. И особенно – жизнью чужой. Универсальной и наиболее емкой формулой, описывающей отношение государства к чужой жизни, навсегда, мне кажется, останется бессмертное маршальское изречение «бабы новых нарожают».
Нынешний российский президент, узнав о страшной трагедии в Кемеровском торговом центре, демонстрируя верность славной традиции, формирующей или, по крайней мере, объясняющей многие особенности отечественной истории, рефлекторно и безошибочно отреагировал именно так, как мог.
«А мы еще говорим о демографии», – горестно качая головой, сказал бесконечно скорбящий президент.
Скажи мне, любезный читатель, о чем ты подумал в первую очередь, узнав о том, что в запертом помещении задохнулось много беспомощных детей? Ведь о демографии? Ведь правда же? О чем же еще-то!
Уместно ли шутить со смертью, насупив брови, риторически вопрошают коммунисты – коммунисты в широком, так сказать, смысле этого слова.
Я-то, например, думаю, что и можно, и нужно. Шутя над ней, мы, конечно, не ликвидируем пропасть, лежащую между ней и жизнью, мы лишь обозначаем ее границы. Но это уже не мало.
Мы-то с ней шутим, скажет скептик, а она-то с нами – нет. Она всегда приходит с очень серьезными намерениями. Ну да, все правильно – смерть всегда серьезна, а жизнь шутит над ней, издевается, дразнит ее. Именно потому, что она жизнь и она не может по-другому.
Не бояться смерти мы вряд ли научимся. А вот думать о ней без почтительности надо попробовать научится.
Нельзя не вспомнить и о том, как совсем недавно общество было шокировано диковатой историей с гибелью и воскрешением одного журналиста. Я, заметьте, и то и другое слово написал без кавычек. Потому что многие пережили и то и другое всерьез.
Казалось бы, ничего принципиально нового. Известно, что эффект мнимой смерти или мнимого убийства – весьма распространен в полицейской практике.
Также известно, что эту, так сказать, амбивалентность испокон веков эксплуатируют фольклор и художественная литература.
Фольклор давно уже обжит вампирами, зомби, оборотнями, привидениями, призраками, духами и многими другими чудными (ударение на ваш вкус) существами, про которых одно только и известно, что неизвестно, живые он или мертвые. Не забудем и спящих красавиц, оживленных посредством целительных поцелуев.
А это все, в свою очередь, восходит к древним верованиям практически всех племен и народов с календарными умираниями и воскрешениями различных божеств.
А там – и беллетристика, особенно приключенческая. Ну или готические романы про Мельмотов-скитальцев. И Холмс, и граф Монте-Кристо…
Я, кстати, был в замке Иф и видел камеру, на двери которой было написано, что именно в этой камере содержался Эдмон Дантес. Так литературные персонажи своевольно переселяются иногда в реальную историю.
Но и реальные исторические персонажи становятся иногда персонажами фольклора. И всплывают в общественном сознании, – хотя и в постмодернистском, игровом изводе, – различные сюжеты из давней истории.
Тут тебе и Отрепьевы с Пугачевыми, и принцессы Анастасии.
