Как жаль, что я не имел возможности прочитать это тогда. Ну или хотя бы несколькими годами позже, то есть когда буквально то же самое я не только чувствовал, но и твердо знал, но не умел выразить это настолько ясно, определенно и убедительно.
Да, в те времена, когда в официальной науке царила навязчивая и агрессивная «воспитательная роль литературы и искусства», такое суждение было бы для меня бесспорным.
Мне и теперь оно представляется бесспорным по многим своим положениям. Особенно про то, что литература никак не влияет на жизнь, ну и про «острое чувство счастья», которое облагораживает, и про то, что «чем сильнее поучительность, тем слабее влияние литературы».
А вот насчет того, что «все дело не в том
Возможен ли теперь так называемый хороший текст, принадлежащий перу дурного, глупого, подлого мелкого автора? То есть «так называемый», разумеется, возможен. Но именно лишь в качестве «так называемого».
«Да какая разница, какой он человек! – говорят мне. – Да, он глуповат, он пошловат, он подловат, он озорен, стозевен и лаяй. Но зато написал сильнейший роман. Он сочинил мощнейшее стихотворение. Он снял колоссальный кинофильм! При чем тут те или иные свойства его личности?»
Да, это все имело смысл и вполне работало как аргумент. В те времена, к которым относится приведенная мною цитата из пропповского дневника.
Да, это было возможно. Потому что долгое время существовал и был почти чувственно ощутим острый дефицит того, что мы, в разные времена имея в виду разные критерии, называли «хорошим текстом» – стихотворением, рассказом, романом, чем угодно.
Времена текстового дефицита (как и товарного) прошли, все тексты, всерьез претендующие на то, чтобы оказывать влияние на нашу культурную оптику, давно написаны и усвоены, и пришло время во главу угла ставить фигуру автора как точку пересечения силовых линий культуры.
В разные времена главные силовые поля назывались «что», «как», «для кого», «зачем» и так далее. Теперь, как мне кажется, в первый ряд вышло «кто».
Тексты интересны или неинтересны лишь как проекция или рентгеновский снимок внутреннего авторского устройства.
Моя жена однажды нашла убедительную, на мой взгляд, метафору, согласно которой важнейшим критерием художественного текста является прозрачность, а прозрачным, в свою очередь, является тот текст, сквозь ткань которого виднеется физиономия автора. И чем отчетливей эта физиономия виднеется, тем лучше.
Прозрачность прозрачностью, но ведь надо еще, чтобы было чему, то есть кому, через эту ткань просвечивать.
Недавно мне попалось на глаза какое-то интервью известного и многотиражного современного писателя.
К счастью, такие словосочетания, как «в жанре реализма», а также – чуть-чуть позже – «гримасы постмодерна», а еще чуть-чуть позже – «московская литературная тусовка», оказались почти в самом начале этого интервью, что дало мне счастливую возможность облегченно прервать чтение.
Этим своим мимолетным впечатлением я поделился на своей фейсбучной страничке.
Некоторые принялись меня урезонивать. «Не надо читать интервью, – написал один из этих некоторых. – Надо читать романы».
Лапидарный синтаксис, так же как и содержание этого призыва, немедленно выдернули из памяти старинный анекдот про то, как учитель в еврейской школе передал записку родителям одного из своих учеников. Записка была следующего содержания: «Господа родители. От вашего Мони пахнет. Моню надо мыть». На следующий день Моня передал учителю записку от своих родителей. Там было написано: «Господин учитель. Моню не надо нюхать. Моню надо учить».
А если серьезно, то почему это вдруг не надо читать интервью? На мой вкус, жанр интервью ничуть не менее значителен и интересен, чем жанр, например, романа. Пусть даже и «в жанре реализма». И уж в любом всяком случае он короче.
Когда однажды, уже давно, в каком-то тоже интервью, но в тот раз не романиста, а кинорежиссера, в те годы еще молодого и не очень еще известного, я прочитал слова о том, что его картины – это «открытые письма человечеству», я понял, что ни одного «открытого письма» я читать, то есть смотреть, не стану. Хотя бы потому, что у меня не хватило воображения, чтобы представить самого себя не отдельно взятым человеком, а целым «человечеством». «Пусть человечество и смотрит его картины, – подумал я сварливо. – А мне-то зачем чужие письма читать? Это даже и неприлично».
А вдруг я ошибся? А вдруг это было просто неловкое высказывание? А вдруг этот режиссер снимает действительно хорошие картины? Нельзя разве допустить такой возможности?
Можно. Ну и что? Что важнее и что в большей степени свидетельствует об авторе – его «внетекстуальные» проявления или его «художественные изделия»?
